АДРИАН ТОПОРОВ. ЧАСТЬ III. /продолжение 5/

АВАТАР А М Топоров 1971

Адриан Митрофанович Топоров

и его книга «Крестьяне о писателях».

 

 

«ОБСУЖДЕНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ» /продолжение 5/

 

 ГЛАВА ШЕСТАЯ. О ПРОЗАИКАХ И ДРАМАТУРГАХ.

К. ТРЕНЁВ.

«ЛЮБОВЬ ЯРОВАЯ». стр. 201 – 213.

/читано 23 – 24 октября 1927 г/

AaBUfuY

Блинов Е. С.

Заголовок один чего стоит! Какая-то самоотверженность в нём… железная! Всё в книжке этой просто и до того ярко! Кошкин на своём настойчив, Камень! А Швандя до чего юрок! По разговорам как будто он – тюха, а получается у него всё хорошо. Умён! Ведь надо же было про бабу вздумать, которая будто чертёнка родила, и про магазин с золотыми часами! Одурачил толпу!.. На самом деле, конечно, это – мысли писателя, но забавно! Много в пьесе острот. До того они хороши! Вспоминай и ко времю пользуйся, бери для своей речи. Это писание подобно сочинениям Горького. Фразы, как у того, все с высокого ума взяты. Всё основание про людей Тренёв, видно, берёт из жизни. Даже в чтении – и то восторгу от пьесы много. Другой раз читают – слушать нечего, а тут дрожишь ровно в лихоманке. Вот если бы передо мной сейчас выставили много людей, я бы всех типов для этой пьесы повыбрал из толпы, всех бы сразу, не думавши, поузнал. Вот это Швандя, это – Дунька, это – Кошкин, это – Чир, это – Любовь Яровая и т. д. При чтении этой пьесы выходка каждого человека (типа пьесы. – А. Т.) слышится сразу. Не заметил я таких мест, чтобы мимо мыслей проходили.

Зубков П. С.

Посмотришь или прочтёшь «Любовь Яровую», тут уж ты и поймёшь и учуешь всей душой, что Яровой – самый подлый враг Советской России. Нигде так в современных книжках ярко не отражено, как в пьесе «Любовь Яровая», что меньшевики и эсеры – самые лютые и опасные наши враги. Малинины не умели к солдату подойти, а эсеры были здоровые практиканты на эти дела. Знали отлично, на какой козе, с какого боку подъехать к солдату. Всякого роду людей автор показал в этой пьесе. Все классы – налицо. И умные, и дураки, и господа, и прислуга… Профессор Горностаев – далёкий от жизни человек. Голова умная, а сам – что ребёнок. Швандя в сутолоке умней его в сто раз. Профессор даже разницы не знает в деньгах: проторговался. Телялюй он в жизни. Хуже Пикалова. Во время переворота он никуда оказался. Елисатов – отъявленный прохвост. Дунька – волховка, пельменями бы ей торговать. Калашница толсторожая!.. Эта, брат, пьеса на всякого человека в политике шибче всех газет подействует. А какие дураки бароны и баронессы! Думали, что революция – игрушка. Тут буря, а они всё про свои особняки толкуют, меняются ими. И ужасно никудышными людьми оказались эти бароны, как только бухнула революция. Ничего они не знали. Ни к какому делу их поворотить было невозможно. Дунька – дурёха, и то дело себе нашла. Панова – пройдоха. Светская проститука. За деньги, за большие – с кем хошь…

Ваня Колосов – человек с доброй душой, а для борьбы он не гож. Пожалуй, даже вреден он во время борьбы. Всё мямлит, крови боится. А какая революция без крови бывает? Язык в пьесе очень веский. Настроение у публики было большое. Никто от чтения не ушёл. И замирание груди, и хохот – всё было.

Носов М. А.

Пикалов на моего сватка Филимона похож. Физиономия подходящая. Свесть – не развесть!

Шитиков Д. С.

С первого разу и не знаю, как начать, чтобы не ошибиться. Хочется, видишь ли, точно… как бы это обсказать?.. прокрутить бы всю пьесу как следует. Я считаю, что её написал дюже, значит, умственный человек. Ко всякому человеку, который в книге описан, у него хороший подход сделан: придуманы ему настоящие речи, и всё это изображено на отделку. Всё у него чудно и дельно. У многих людей (типов пьесы. – А. Т.) слова такие… ну, просто аж от сотворения мира взяты! Вот, к примеру Чировы слова. И шуточки у писателя – всё к делу. Пословицу или посказулечку он так приложит, что а-я-яй! Тут им и быть! И сверху оного – ни-ни! Ни буквы! Вот, значит, какой он подходчивый писатель, это Тренёв. Ни растяпистых, ни загогулистых слов у него не отроешь, хоть не ройся. Всё понятно. Сколько я книг ни читал, ни слушал – даже таких, которые с правды взяты, но такой вострины и умности не встречал, как в «Любови». Я уж в мастеровой говорил Ивану Андреевичу (коммунару И. А. Стекачёву. – А. Т.), что Тренёв здорово знает и всю коммунизму и солдата-лапотника, и всю духовную, поповскую чертовщину. Знает он всё, что есть на уме у мужика, у бабы, у профессора, у солдата, у попа, у архирея и у всякого чёрта. Раскусил он умы и рассудки всех людей. Чуется, что дело большое заложено в этой книжке. Ежели ты попадёшь в весёлую компанию, то меж делом можешь и подвострить свою речь шуточкой из «Любови». Припомнишь – и скажешь. Она как будто ни к чему, а на самом деле к большому толку приложится. Подкопнуть кого-нибудь словцом, или повеселить, или ещё что…

Думаю я так сейчас: хоть мало я читал, хоть мало слыхал, но всё-таки читал и слыхал. А на такое востроумие вообще не нападал. Всегда мне желается читать книги и найти в них что-то такое. Вот иной раз найду. Вроде как и затяжное., но не так востроумно. А эту пьесу «Любовь Яровую» я всегда мог бы глядеть и слушать. Она всех заинтересовала – это видно по людям. И на всех она угодила, всем по душе. Другую зиму я в коммуне слушаю чтение, но  вспоминаю немногое. «Любовь» запомню глубоко, как книжки Подъячева. Семьдесят лет проживу – всё не забуду её.

Уж дюже в ней «подозрительные» люди заведены! Поди на станцию, где много людей, глянь по ним – ну и сразу помянешь: «Про этих людей я в «Любови Яровой» читал».

Стекачёв И. А.                                                                              Я мню так. Со всеми прежними показаниями я согласен: и остроты и сила в пьесе есть. Но, замечается, что чего-то в ней не хватает. Сравню её с пьесой «На дне». Получится большая разница. Там получается правда, как есть, а в «Любови» есть сценки, которые не похожи на действительность. Не совсем как-то они к делу. Слушаешь их – и понимаешь, что не так дело было. И ровно всё хорошо подогнано, а нет! Например – Дунька в автомобиле. Разве Дунька запрётся в генеральский или полковничий автомобиль? С попом обхождение Дунькино – дело другое. А против полковника она – никто. К полковникам такая орясина и не подошла бы.

Не верю я этому писанию. Как это она в полковников автомобиль полезла бы? Да тут её солдат по зубам как трахнул бы!..

Ну, а сам Кошкин какой-то вроде Гуака Непобедимого. Является к Пановой, когда кругом белые. Разве это верно? Ему белые тут же голову отмаслячили. И шибко легко он из тюрьмы вышел. Подстроил здесь писатель. Посмотрите-ка, как белые Окунёвы да разные Анненковы расправлялись с пойманными красными! Сразу хана. Ну, вот знаю я, что местами наврано. Думка всё в голове:

«Складно, шибко умно написано, а как-то не то кое-где». А так – всё описано дюже представительно.

Всех людей в этой штуке я запомнил крепко. Вот хоть Пикалов: такой он в жизни и есть. Наш Степан Железников. На этого не ткнёшь, что он неправдишный…

Деревенская публика расчухает эту пьесу и расхвалит её.

«Поросёнка в шляпе» (пьеса-агитка 1921 года, грубая, плохая. – А. Т.) не сравнишь с ней. Я хоть мало знаю революционных пьес, но лучше этой ещё не встречал.

Бочарова М. Т.

Уж очень она вся понятная. Иногда у меня от чтения вроде как тряс по телу ходил. Умно уж очень написано! Как Любовь встречалась со своим дурным мужем – со стороны болезно за неё. Лучше бы так век с ним не встречаться!

Речь писателя такая явственная да видимая, что всякому мало-мальному человечишку понятие будет. Самому сочинителю из своей головы всё это не взять бы. Видел он это всё в жизни. А сама-то Люба? Бедная! Горькая её жизнь была! До смерти любила Ярового. Чаяла – он убит на войне. Потом встретилась с ним – «воскрес»! А он, как гад, обманул её. Зато и она его потом выдала красным. Значит, не жалко его стало. Героиня она, выходит, настоящая, коли за политику не пожалела мужа. Из наших баб так не сделала бы ни одна. За мужиков бы все подцепились.  Наш брат, худоба, всё за своё трясётся! Доклады и резолюции Кошкина деревня хорошо поймёт. А всё прочее – ещё лучше подойдёт простому народу. Ежели всё это деревенские увидят на сцене, если услышат на чтении – смешно им будет на буржуев. На народное осмеяние это писатель разных людей взял. Но везде тут, по всей книге разбросаны смех и страх… Не поняла я почему офицер Яровой до самого последу не расстреливал жегловцев, которых в тюрьму беляки засадили? То ли надеялся на своих солдат, дескать, успеем ещё расстрелять большевиков, то ли хотел показать – пусть худо будет, да по-моему…

Какие герои были эти первые большевики! Всю силу свою клали за революцию, всё старались. Всю нужду революционеров я из этой книжки узнала. Сидишь, слушаешь, вроде как так себе, а потом подойдёт такое чтение, что тебя дёрнет в сторону.

С бабами одна потеха! Как войдут, так хохот. А профессор хоть и учёный, а на манер нашего брата – баламошка. Для нашего брата можно из этой пьесы хоть одну первую часть ставить. Шибко хорошо будет!

Бочарова М. Т. 23 года. Дочь беднейшего крестьянина, отца большой семьи. Окончила начальную железнодорожную школу. В коммуне живёт три года. Теперь состоит в должности коммунальной экономки. Член совета коммуны. Грамотна в вопросах животноводства. Любит много читать. Умна, исполнительна, принципиальна.

Титова А. И.

Толкушки мы ядрённые, а и то пробирает эта «Любовь». Потому что всё здесь не измышленно. С правды съёмок сделан. Когда Кошкин застреливает Грозного, у меня сердце нозит, замирает. А как подумаешь про настоящее убийство, так обомлеешь вся… Шибко гордился Грозный, не ждал скорой смерти себе. Ишь, вот: взглядом съедал человека, а оказался никто. Его съели самого…

Чир – Иуда Искариот. Туда и сюда подсевает. Боялся – и доказывал. Сам себя всё спасал. Тёмный он всё-таки человек, глупый, хоть и лукавый. Не разбирался с делом по-настоящему. Не молчалось ему. Язык такой беспокойный. Ну, а жалеть его нечего. Не обдумчивый он и самый постылый человек. Всё едино, что некоторые бабы: с той одно говорит, с другой – другое. Соображения в голове нету, а говорить, вишь, охота.

Рассказы писателевы идут тихой волной, перекатываются ни быстро, ни тихо. Смех есть, и не всегда горько. Всё хорошо перемешано.

Пикалов ни о чём, кроме дома, не думал. Какая ему революция?  Нарушу, думал о, своё хозяйство – и не поднимусь. Вот и вся его думка.

У Кошкина речь резкая, настоящая… Чир, я так думаю, должен быть обличьем чёрный. А Пикалов – красный. В ум брала я эту книгу так: это слово поймаю, а там скорей-скорей спохватываюсь, как бы не прозевать другое слово, чтобы понять, как да что дальше отродится. Умом свои продолжаешь дальше думать. Ясно же всё! А ежели когда неясное читают, то умом маешься и не знаешь, за что ловиться. Разброс умственный тогда выходит. Ловишь-ловишь слова, гоняешься-гоняешься за ними, да и подумаешь: ладно, може, там лучше будет. Може, какое-нибудь словцо поймаю.

«Любовь» читали, так этого со мной не было. В вообще-то сказать – и всякие читатели бывают. Иной читает, за одно у него каждое слово идёт. Ту-ту-ту-ту… Дремлешь под такое чтенье. Не разъяснишь себе ничего. (Обращается ко мне.- А. Т.) А вы читаете по-другому: вот идёт у вас про одно, вот прошло это чтение – и как обрезало! Идёт дальше в книжке другое – и у вас другое на голосе. Сразу и понимаешь, чо к чему. Кругло выходит. Всякий беспонятный человек – и тот размыслит, о чём читали.

Бочаров Ф.З.

Мне поглянулись все. Типы – как и должны быть. К художественности не подроешься. Все лица в пьесе, можно сказать, на ять. Иван Андреевич вон не верит насчёт Дуньки и автомобиля. Всё это могло быть. Дунька – шелапутная какая-нибудь  стерва…

Составлена пьеса крепко. С ногтей до головы дерёт на иных фразах. А смех весь попутный. Безграмотным всем – и то потрафит эта штука. Во время чтения всё желается, чтобы ещё пьеса протянулась подольше. Вся мысль моя была в неё брошена. В самой тупой и глухой деревне будут эту пьесу слушать с большим уважением. Дурная пьеса – что квас с картошкой, а эта – котлетка на голодный зуб. Не знаю и я революционных пьес, которые могли бы сдюжить против этой. Как-то я попал в Барнаул в театр. Там ставили какую-то революционную драму. Ну и что же? Ерунда! Только и слышишь там: «Идём землю отбирать! Бей их!» И больше ничего. Я ждал ещё настоящего, а там действие пошло уже книзу. Не только я, деревенский тухляк, а и городская публика заплевалась.

Любовь Яровая тем героиня, что с мужем в разногласье шла. По любовному чувству она сначала нечаянно предала было Кошкина мужу, а потом в Ярового стрелять стала. У неё была хорошая идея, революционная.

Чир – это же форменный «тип»! Он всех тебе и тебя всем продаст. Чистый покойник Потапушка Хохлов! Как только Чир на сцене появился, я враз подумал: «Вот Потапушка-то где!»

Тётка Марья – это наша бабка Бесстрашиха. Она, бывало, детей своих: «И чтоб вам глаза повылазили, кобелям, сукиным сынам, чтоб вам провалиться сквозь три тарары!» А потом через минуту: «Ох, дитятко ты моё милое, сударушка ты моя, на, поешь блинчиков!..» Точь-в-точь! Есть эти Марьи всюду.

Бочаров А. И.

 Швандя – настоящий герой. И как это он ухитрился задушить конвойных? Он необразованный, агитировать не может, а уж умён и хитёр! Большая смекалка в башке. Только не обделанный ум у него. Возьми у нас любого мужика. Разве бы он не загнул речь на митинге? Но выйдешь перед публикой – и слова все в затылок уйдут.

Гладких А. И.

Нашего Степана Железникова уж окрестили Пикаловым. На работе уж его кличут: «Эй, Пикало!» Сегодня мякину возили и так его прозвали – «Пикало». И вообще у нас в коммуне многих типов из этой пьесы в ход пустили. Когда читали пьесу, я смотрел на народ. С появлением нового действующего лица – рожа у всякого человека так и дёргалась по-новому. И прямо всё говорит тебе. Я сидел и подслушал такую вещь. Как только Дунька войдёт со своим разговором, Анна Ивановна (коммунарка А. И. Титова. – А. Т.) сейчас же заговорит: «Похожа, дура, на меня. Орёшь, а толку нет!»

Кошкин ровно не совсем хорошо описан. Мало автор привёл случаев, чтобы показать его героем. Можно бы, например, изобразить, как его белые ловили и сажали. Тогда бы и видно было лицо героическое. Когда Кошкин убивает Грозного – это да! Видать, Кошкин – сознательный революционер.

Речь у каждого лица своя, особенная. Никого не смешаешь по разговору с другим. Пикалова ни с кем не сравнишь. «Я, – говорит, – несознательный. Не успел ещё записаться…»

Пьеса эта является показательной. Она представляет нам на погляд, как разные классы относились к революции. Этого Тренёва можно немножко сравнить с Пушкиным. То в «Борисе Годунове» разъяснил тогдашние слои

Общества и как они относились к власти. Шуйские там, Самозванец, дьячки разные, всё общество… Так и в «Любови Яровой». Мне неизвестна ни одна пьеса наших лет, которая по живости лиц и языка была бы похожа на эту. Обыкновенно в  наших пьесах бывают: поп, дьякон, кулак, становой пристав, комсомолец, пионер – ну, так уж и знаешь, что ни черта из них не получится. Наперёд угадываешь, что там художества не будет, а лишь крики одни: «Ура!», «Бей!», «Мы победили!». Такие пьесы не надо бы печатать. Не пойму я, для чего они пишутся и печатаются.

А эта пьеса – совсем иной товар, так она тебя и тянет, так и берёт! Полностью её слушатель усваивает. У меня от неё такое же впечатление получилось, как от «Правонарушителей» Сейфуллиной, от «Ермака» Вяткина, от автобиографии Шаляпина, от «Жизни и приключения» Максима Горького (составлена по рассказам Горького Ил. Груздевым. – А. Т.) и от некоторых других книг. Когда эти сочинения кончали читать, народ ждал ещё чтения. Все органы напрягались. Хотелось слушать дальше. На хорошего писателя иной раз просто сердце возьмёт за то, что он мало написал. Другие авторы нарочно ещё, должно, затягивают свои сочинения. Расскажут до конца. Надо бы шабашить – нет, они ещё расскажут, что было после, потом – что было после послего. Надоедают.

В «Любови Яровой» конец хороший. На своём месте.

Блинов И. Е.

Я тоже замечал: как только какой-нибудь тип в пьесе скажет хорошо, народ так и зашлёпает с радости губами. Цце – цце – цце! Как сладкого поел. Перед этим мы читали  (так называют коммунары никудышную пьесу для крестьян и рабочих Александра Ходырёва «Дружный отпор». «Сушённая вонь» – одна из гнусных «острот» пьесы. – А. Т.) Я слушал-слушал её – и позабыл, как заснул. Сразу, как начали её читать, я стал дремать. Она меня скоро убаюкала. Потихоньку, однотонно жужжит и жужжит, а ты себе посапываешь под неё. Проснулся я, слышу, мужики ревут: «Будя!» Кабы не крики эти, не проснулся бы я. Заночевал бы в школе. В скверных пьесах всегда одинаково: сначала тянучка, скука, а потом ни с того, ни с сего «ура».

Про описанных людей что скажешь? Все они стоящие.

Чир – змей: «Во утрие избивах вся грешные земли» По этим словам уже видать, что он – Иуда. А Панова? Ох и шустра! Каждое слово у неё явственное. Как она сказала Елисатову: «Вами Дунька интересовалась. Жулк, говорит, и чей-то сын». А тот ей: «Все мы – сыны России». А она опять: «Нет, она несколько иначе ваше происхождение выводит…» (в тексте пьесы, в последней фразе Пановой стоит слово «генеалогия», которое я при чтении заменил словом «происхождение». – А. Т.)

В пьесе «Дружный отпор» попала одна острота – «сушённая вонь», и всё. И над ней бы не стояло смеяться, да лучше там не было. Потом с «вони» автор никуда не двинулся. Всё в школе затихло от скуки. Как езда на нашем мосту. На грязной плотине. Взъедешь на мост – колёса по горбылям как задребезжат! Проехал мостик – вляпался в назем и, как в раю, едешь себе тихонько. Только лошадям там достаётся, как нашим слушателям досталось от «сушёной вони» Ходырева. (Обращаясь ко мне. – А. Т.) Как только вы читаете такую дрянь? Ведь там такие слова, которые на язык не садятся. На плохом чтении ищешь, где удобнее сидеть. Всё равно ничего путного не услышишь.

«Любовь Яровую» хоть в какую библиотеку дай – люди заслушаются. Из неё много можно почерпнуть  для своего ума, потому что пьеса идёт на все стороны, по всем швам. И отделана ж она, язви её! Ни одного слова лишнего! Чтобы ты из неё ни выхватил, – либо ужас, либо смехота до животиков. Из неё – уж это того и гляди – пойдут имена по народу, где бы её ни прочитали. По героям будут народ определять.

Шандя – брехло, молодец, отчаянная головушка. Ну и молодчага! О-о-о-о! Кабы он был грамотный, он бы о-о-ой сколь выдумал! А то князя назвал: «Князь Курносовский». Вспоминает подробности сцены разговора Шанди, переодетого офицером, с белогвардейским солдатом. – А. Т.) Здесь такой смех, что хоть лопайся. Пикалов – тоже. Как он слово скажет, так публика вся заржёт (ко мне – А. Т.). Вы ждёте долго, пока прогрохочутся, потом слово ещё скажете, – она опять как забузует. Терпенья, вправду, нету. Или Дуньку взять. Выйдет, брякнет что-нибудь, народ зальётся и кто-нибудь скажет; «Ну, уж лучше этого теперь не будет». Глядь, а там вылезет ещё лучше, смешнее…

Кошкин, по-моему, мало описан. Рассказал автор, как Кошкина в саду ловили, как в тюрьму отправляли и как он геройство производил. А то – самым первым героем вышел не Кошкин, а Швандя. Ну и пролаза он! Трудно типов этой пьесы сделать лучше. Отшлифованы они. Прямо блестят сыздаля!

Гладких А. И.

Другой раз теперь один сидишь, идёшь или лежишь, а в уме у тебя Пикалов, Швандя, Дунька, Чир так и вылезут незаметно. И засмеёшься. Один себе хохочешь. Ровно глядишь на них и хохочешь. Вот ведь штука-то! Не утерпишь, засмеёшься. Радостно тебе как-то от этого. До чего, значит, на ум пала эта пьеса!

Джейкало Ф. Ф.

Никуда не денешься: ничего тут не сбрехано. И здесь и дома видно, что впечатление у всех довольное. И всё время у публики настроение такое… подъёмное. Люд как представлен, – на вот его, хоть бери живенького. Никакого сравнения нельзя делать этой пьесе с прочими, какие мне приходилось встречать. Иного слушаешь – точно воз в гору везёшь. Эту же слушаешь – ровно по мостовой катишь. Легко тебе! Что соврано тут – не знаю. Давно ли у нас были Грозные? Помните, как в 1919 году наши партизаны Королеву забирали?  Сколько они там награбили всякой дряни? Карпуша Сусликов с вожжами – и то не расстался. Чем он не Грозный?! Про Чира добавлю: он скаженное животное…

Но, а офицеров Малинина и Кутова плоховато маленечко видать. Их Яровой задавил. Запились они, как наш Полинаша.

Само писание – для трудового народа подходящее. Пьеса меня захватила так же, как «Ташкент» (А. Неверова), «Ухабы» (Новикова-Прибоя), «Уклон» (И. Никитина).

Шитиков Д. С.

Сказывают, Кошкин должон был убить Грозного. Нет! Не должон был убивать!.. Вы на сибирских партизан не уповайте, а берите в общем масштабе. За что Кошкин убил Грозного? Через Панову. Зря. Не раздумался Кошкин как следует. Ишь ты! Говорят, что, дескать, она его сука, через любовь могла окрутить и всем красным навредить. Это ерунда! Там помимо Грозного было много хвостов, сволочей, которые могли предать Кошкина. Может быть, Грозный на одну ночь приволок бы к себе Панову – и конец. Ленин не сделал бы так, как Кошкин.

Корляков И. Ф. (кричит)

Дайте слово!.. Вся затычка, товарищи, в том, что Панова видела в Грозном своего ужасного, классового врага. Ей и хотелось его извести во что бы то ни стало. Она и раскрыла Кошкину всё, что говорил ей Грозной и как он хотел ублажить её золотом. Грозной, бедняга, соблазнился на её красоту… Она нарочно, конечно, его завлекала, чтобы доконать. И, добилась гадина!.. Кошкин правильно сделал, что хлопнул Грозного. Иначе было нельзя поступить. Панова могла из Грозного сделать слугу и предателя красных. А потом ещё и вот что. Кошкин хотел, чтобы революционеры все были честными людьми. Не мог же он простить Грозному того, что он вор.

Титов П. И.      

Как же было Кошкину не убить Грозного, коли он грязный мазок положил на всю нашу революцию? Это правдиво. У нас в 1919 году, когда нехорошевская разведка изнасиловала попадью, – так что пощадили своих? Нет, брат, утром девять человек так и уложили на льду… Грозной украл народного золота и предлагал его шкуре барабанной. Выходит – он бандит. Такого – на лоно Авраамово!

Шитиков Д. С. (горячо возражает)

Нет, ребята, не то вы судите. Кошкин не должон быть такой. Он должон понимать настроение существования и всякую мысль всяких народов на всём белом свете.

Носов М. А.

Но-о-о-о, понёс ты Митрий! Это только один Ленин мог всё понять. Кошкин – не Ленин!

Шитиков Д. С. (продолжает спор)

Помните: комиссар он, ну, не отряха какой-нибудь, он – марксист. У него была детская болезнь, как Ленин говорил… Главное дело, надо было Кошкину, ежели он настоящий большевик, с Грозным разобраться с точной точки, а не сплеча рубить. Трибунал у него должен быть. Пусть тот убил бы Грозного, а не самосильно Кошкин должон укладывать партизана.

На Украине я был во время революции. Там были приказы солдатам и партизанам – курицу зазря не брать. А то – на тебе, бойца ухлопали за стерву!

Носов М. А.

Не беспокойся, Митрий Сергеевич, знал Кошкин, кого бить. Вот бы ещё ему приходокать Елисатова, этого кобелюгу и подлизу! Марья и Дунька – глупые, а Кошкин с ними не обращался грубо. Понимал он, что за люди, не думай.

Шитиков Д. С. (горячо оспаривая своих противников)

Неужели же Кошкин, такой прозористый человек, не мог понять, кто всем делом вертит? Бил бы Панову. Гляди-ко, как она всех своим змеиным язычком жиляет! А как Кошкин приедет в канцелярию – хвостом виль-виль. Как это он её не понял? Она же ему всё время на зубах ласточку кажет. Самый ехидный и опасный тот человек, который зубы ощеряет перед начальником…

 Сашин Ф. М. (поднимается, сгибается дугой, берёт себя за подбородок рукой и заливается раскатистым смехом)

Вот какой Чир!.. Ну чистый шпиён! Гад! Пропастина! Люблю всё это! Все партизанские выходки правильно описаны. Сам я партизанил. Знакомо всё… Бесперечь ждал я, что будет со всеми людьми. Швандя – такой же вёрткий, как наш Ванька-Сучок. Удивительное дело, в пьесе не описано, кто какой, а ты чуешь, какой он должон быть. Яснее ясного рассказано про всех. Когда читали пьесу, мне все лица по характеру и по наружности – ровно как на глазах были. Все личности их можно враз объяснить.

Стекачёв И. А.

 Есть писатели, которые в пьесах сначала описывают, какой человек, какого роста, характера, в чём одет, как говорит. Всё про него есть, а ты его не чуешь и не видишь. А у Тренёва – по словам людей знаешь. Играть на сцене их ловко, выдумывать наружность или что – шибко легко будет.

Стекачёв Т. В.

Подлец Елисатов – верёвочку вил из Кошкина, а тот не догадывался об этом. Это что-то не складно. Почему Кошкин его не раскусил? Почему он допустил его близко к себе да ещё дозволил ему большие дела? Такими делами Кошкин ворочал, а мерзавца не мог отличить. Мне ещё неясными показались слова учительницы, когда Панова предлагает ей папироску. «Нет, уж я учительскую». Не то она хотела сказать, что «я папиросами не лечусь», не то, что, дескать, «я – не нищая»? В этом месте писателю не пало на ум нужное словцо, под стать всем другим. Везде у него слова сфугованы под шик-блеск, а здесь ляпнуто просто. Не подходят эти слова ко всем.

Зубкова В. Ф.

Слабо мне верится, что есть такие женщины, которые любят мужей, но любовь переменивают на политические дела.

 Сумнительно мне это. Кто ё знает? Должно, Люба хотела своего заблудящего мужа перекроить по-своему, что хотела вернуть к себе. Книжку эту я не отказалась бы три раза сряду слушать.

Крюков М. Ф.

На меня она (пьеса. – А. Т.) повлияла здорово! У Тренёва сцены есть такие, что закручинишь свою головушку. Напоследок – ярко получилось. Это – действительно пьеса! Революционная пьеса! Масса деревенская в неё вникнет. Сейчас нам в этой пьесе кажется многое смешным, а по ходу того времени оно и совсем не было смешным.

Ловок же сочинитель! Нарочно Пикалова ставит и выводит на сцену с профессором, чтобы дурей Пикалов супротив профессора казался.

Мимика в пьесе громадная заложена. Где и слов нету, а актёру всё равно легко будет играть роль. Колесом всё вертится. Будет артист на всяком месте знать, что ему делать. Я игрывал кое-когда на сцене. Ну, так есть такие пьесы, что никак не знаешь, куда тебе двигаться, на кого глаза лупить, как корпусом расположиться, каким голосом говорить. Стоишь на сцене, как истукан.

В «Любови Яровой» про роли не надо никаких разъяснений. Прочтёшь слова – и сразу отлично узнаёшь, какую личность изображать ты должен. Возьмите Панову. Она часто молчит, а делает. Много делает! Жалко, что пьеса сложна для постановки в деревнях. Эх, упростить бы декорации, – тогда она пошла бы всюду. Как бы это сделать? А надо позарез. Её, я думаю, хоть как плохо сыграй, а всё же большой смысл от неё людям останется.

Шитикова М. Т.

По-моему, она замечательна тем, что в ней резко различны все действующие лица. Удивление: разных народов писатель нагнал полну книгу, а все они говорят ужасно просто, понятно и всяк своему лицу подходяще. Кошкин – человек благородного чувства. Но что осталось бы от его отряда, если бы он за каждый грабёж расстреливал своих товарищей?

Может быть и были такие случаи, как с Грозным, но я в этом не уверяю. Кошкин должен был убить Грозного, но часто так делать нельзя. Грозной из-за наживы, конечно, напхал к себе в карманы барского золота.

Моему муженьку в Крыму, во время гражданской войны, тоже за такую дель снесли было голову. Он где-то, от какой-то барыни подцепил серебряный чайник да шёлковые наволочки от подушек, так, сголуба цветом. У него узрили. Ну и отпетенили было башку. 

ОБЩЕЕ МНЕНИЕ.

«Любовь Яровую» приравниваем к лучшим пьесам старых писателей – Л. Толстого, Тургенева, Писемского, Островского, Горького, Л. Андреева и др. Из всех революционных пьес нашего времени она – лучшая. Её воспитательное и художественное значение для деревни – огромно. Пусть видят её крестьяне всей нашей республики.

ПРИМЕЧАНИЕ от ТОПОРОВА. 

Среди бесконечного потока современной драматургии, наводняющей деревню, «Любовь Яровая» мелькнула здесь чарующей всех Жар-птицей. Думаю, что невозможно найти ни одного мало-мальски мыслящего крестьянина, который не пришёл бы в восторг от драмы К. Тренёва.

Коммунары отлично поняли, что «Любовь Яровая» показала им все общественные прослойки в гражданскую войну и отношение их к Октябрю.

Кристально-прозрачный, твёрдый и отточенный язык пьесы в комических сценах приводил аудиторию в крайнее возбуждение. Казалось, что она сидела тогда не на стульях, а на углях. Сцены же драматические внезапно окаменяли её.

Перед разбором «Любови Яровой» мы прочли несколько других нынешних пьес: искали подходящую из них для постановки в дни десятилетия Октября. Нам попадались все «одобренные» и расхваленные, но…

грубые, фальшивые агитки. Коммунары и слышать не хотели о постановке этих пьес. И тогда я рискнул: прочёл  им «Любовь Яровую», наперёд зная, что поставить её на нашей сцене не удастся.

Но коммунары потребовали ставить «Любовь Яровую». И ставили. Правда, не всю, а первый акт её, который можно было одолеть и с нашей бутафорией. При этом коммунары рассуждали так:

– У зрителя и от этого акта впечатление хорошее останется.

– Сама пьеса вывезет.

– Пусть мы неважно её сыграем, и то смысл есть ставить.

– А ту дрянь (пьесы-агитки. – А. Т.) нельзя ни читать, ни ставить.

– Ни актёры, ни писатели ничего публике не дадут.

Теперь достоинство всякой новой революционной пьесы коммунары определяют сравнением её с «Любовью Яровой».

СПРАВКА.

Константин Андреевич Тренёв (1876—1945) — советский прозаик и драматург. Лауреат Сталинской премии первой степени (1941).

ПРИМЕЧАНИЕ на ПОЛЯХ.

Дорогие товарищи!

Мы узнали от друзей о том, что решено переиздать книгу учителя Адриана Митрофановича Топорова «Крестьяне о писателях». Об этом мы читали и в газетах. Мы знали и видели всю работу А. М. Топорова в коммуне. Мы работали вместе с ним долгие годы. Поэтому хотим сказать наше слово о нашем бывшем учителе А. М. Топорове.

Как не волноваться, когда перед глазами вновь встаёт вся прожитая жизнь коммуны, огромная и трудная, богатая и интересная. Теперь эта жизнь стала историей, а люди, строившие её, разлетелись по свету. Только лишь письма передают мысли и мечты друзей. Великая сила дружбы, многие годы совместной жизни сохранили до сих пор эту связь. Как и многие коммунары, мы были заядлыми любителями и слушателями, а также критиками художественной литературы, которую читал А. М. Топоров. В то время Топоров был молодой, красивый в расцвете творческих сил. Поэтому хочется сказать, дорогие товарищи, каков человек этот Топоров и что он сделал для Родины.

Андрей Митрофанович Топоров жил и трудился в коммуне «Майское утро» с первого дня её организации, т. е. с 1920 г. Это большой души человек, неиссякаемой энергии, творческого труда. Какой великой способностью организатора обладал он! И за весь этот огромный труд Топоров не требовал оплаты. Высокое сознание дела руководило им. Не так уж много было таких людей.

Днём, когда коммунары строили, Топоров учил детей (с 1-го по 4-й кл.). Он не только учил их грамоте, но и воспитывал на живых примерах мужество, правдивость, любовь к труду и Родине.

Вечером снова учёба. И за партами сидят не маленькие дети, а матери и отцы этих детей. Все, кто не знал или мало знал, были охвачены учёбой (наша семья вся училась). И опять тот же Адриан Митрофанович стоит у доски, объясняет и спрашивает, учит неустанно, терпеливо.

Невозможно в письме рассказать подробно о большой жизни Топорова. Самое главное было – это чтение и критика художественной литературы.

Казалось бы, утомлённые дневным трудом 120 душ коммунаров должны спать мертвецким сном. Но нет. Топоров умел подбодрить, развеселить людей. С каким высоким мастерством он читал Пушкина, Гоголя, Лермонтова и др. Топоров был истинный актёр. Слова и мысли писателей через художественные образы глубоко проникали в душу людей, будоражили их сердца, и в удивительно короткий срок из тёмных крестьян Топоров «делал» передовых людей. Коммунары совершенно отказались от религии.

Недаром, когда началась коллективизация, коммунары были первыми организаторами колхозов в 1929 – 1930 гг., а коммуна – живым примером коллективной жизни.

Топоров был и остаётся в сердцах бывших коммунаров живым памятником всего лучшего, яркой и богатой жизни, содержательной и многогранной.

Он, как маяк коммунизма, показал людям дорогу в светлое будущее, вёл их вперёд. Прошло 30 лет с тех пор, как мы расстались с Топоровым, но мы остались и остаёмся прежними друзьями. Прошлого не отнять и не изменить.

Кажется, он по-прежнему неутомим и без промедления согласился бы лететь в космос со своим духовным внуком Германом. Только у такого деда мог быть такой внук!

 С приветом, семья Бочаровых.

Анна Прохоровна, Аким Иванович,

Мария Тимофеевна, Таисия Ивановна. 

Курская область, Рыльский район, санаторий Марьино»

/продолжение следует/

 ***Несколько слов от меня. На этой пьесе я ставлю большую «ТОЧКУ» с выдачей обсуждений крестьянами 20-х годов произведений прозаиков и перехожу к поэзии. Об этом я скажу в предисловии следующего выпуска изложения, которая будет уже седьмой главой в этом цикле о книге А. М. Топорова «Крестьяне о писателях»

 

ПРИЯТНОГО ПРОЧТЕНИЯ! 

Алтаич, с. Алтайское

26 февраля 2018 года

АДРИАН ТОПОРОВ. ЧАСТЬ III. /продолжение 5/: Один комментарий

  1. Человек всего себя отдавал работе, вел людей за собой, достиг колоссальных результатов! И он был счастлив и люди из коммуны. Это дорогого стоит. Ждем продолжения Виктор Валентинович.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif