АДРИАН ТОПОРОВ. ЧАСТЬ II /продолжение/

АВАТАР А М Топоров 1971

Адриан Митрофанович Топоров

и его книга «Крестьяне о писателях».

***Этот очерк, по сути дела, перепечатанный мною фельетон, так раньше называли такие статьи, журналиста и писателя Абрама Давидовича Аграновского (1896 – 1951). Он размещён в числе трёх статей как предисловие к пятому изданию книги А. М. Топорова. Я подумал, что вам не помешает прочесть его в том виде, в котором он имеется в книге. Ниже, в примечании, я приведу некоторые пояснения, которые, мне кажется, не помешают общему повествованию, но зато помогут глубже понять, что происходило уже в то время на Алтае, в Очёре, да и в Подмосковье, а значит и по всей стране, и, что сыграло в судьбе Адриана Митрофановича роковую роль.

H7g9g9o

“ГЕНРИХ ГЕЙНЕ и ГЛАФИРА”.

/А. Аграновский/

Была сильная вьюга.

Помещение, в которое я попал, оказалось квартирой ночного сторожа. Старик долго кряхтел, помогая мне стащить заиндевевшую шубу, и, отчаявшись справиться, кликнул дочурку лет четырнадцати.

– Глафира!

Девочка вскочила с полатей и кинулась на помощь. В одной руке книжка, другой тянет рукав шубы.

– Что вы читаете? – спрашиваю, чтобы как-нибудь войти в разговор.

Девочка краснеет и говорит:

– Генриха Гейне…

Ах, нет, простите! Генриха Ибсена…

Я потрясён обмолвкой и, не находя слов, только покачал головой.

– Поживи у нас, голубчик, не то узнаешь, – вмешивается старик – Тут старые бабы – и те Ибсена знают.

Я в пяти тысячах километров от Москвы, в глухом сибирском хуторе, и вдруг такой сюрприз! Четырнадцатилетняя дочь ночного сторожа коммуны «Майское утро» знает обоих великих Генрихов… Даже семидесятилетний старик правильно выговорил имя Ибсена…

Но вот я обогрелся немного и знакомлюсь ближе с Глафирой. Она достала свои учебники, она окружила меня арсеналом тетрадок и демонстрирует свои школьные успехи.

Перелистываю общую тетрадь и читаю:

«Кто за мир и кто за войну?» (Сочинение)

– Хотя заголовок у меня с вопросом, – подсказывает Глафира, – на вопрос этот можно сразу ответить, кто знает хоть немножечко политграмоту.

– Правильно, товарищ  Глафира.

«Не по-советски».

– Это фельетон, продолжает ориентировать меня Глафира, – как в селе Лосиха милиционер, товарищ Сиглов, напился восьмого ноября и чуть не убил мальчика.

«Отношение русской буржуазии к Октябрю» По роману Н. Ляшко 2В разлом» (Сочинение)

Когда Гришка уходил на фронт к белым,  –  начинается сочинение, – то я в это время думала: чтобы Гришку где-нибудь придушило!»

«Курсы животноводства прошли успешно. (Отчёт). «Разводите английских свиней». «Почему у нас затруднение с хлебом?»

– Глафира, в какой вы группе?

– У нас школа… – запнулась, – трёхгрупповая…

***

Представьте посёлок, в котором ежедневно, начиная с шести часов вечера и кончая одиннадцатью часами, нельзя застать в домах ни одной живой души, даже грудных детей. Представьте далее клуб, в котором на составленных столах, выстланных мохнатыми сибирскими шубами, спят рядышком десять – двадцать детишек…

Тишина. Мерно тикают часы. На сцене при свете лампочки читают…

«Виринею»…

Но вот зачитана последняя страница, и книга тихо закрывается. В полутёмном клубе шевелятся седые бороды, мохнатые шапки, платки…

– Та-а-к… – вздыхает ситцевый платок. – Ничего она не стремилась для общего дела. Ломалась, ковылялась, а всё для своего положения.

– То-то, – замечает сосед, – ей, главное дело, нужен был самец и ребёнок. За Павлом она шла так, попросту, по-бабьи. Пойди Павел за белыми, и она бы за ним.

– Верно, верно! – вмешивается третий. – Не случись греха с приходом казаков, она бы жила себе да жила с Павлом. Наметала бы ему с полдюжины ребят, сделалась такой же, как все, мамёхой – и ша! И вся её геройство кануло бы.

– Дивлюсь, за что эту «Виринею» прославили? Ничего в ней ятного нет. Не довёл писатель до конца, до большого дела Виринею. Запутался. Что делать с Виринеей? Взял – да трахнул её об скребушку…

Вы приходите в клуб через день-два.

Те же столы с ребятишками, та же дисциплина, те же блестящие глаза слушателей.

Судят «Правонарушителей».

– Не знаю, с какого края начать разговор, потому что везде у ней комар носу не подточит. Написано на отделку! Мартынов – настоящий грузило. Вот это молодец! Этот любую стенку лбом прошибёт. Всякую бюрократию развоюет. Самый нужный по жизни человек.

– Этот рассказ, – замечает другой, – совсем не родня «Виринее» Вот и возьми: с одной головы, да не одни мысли. Изменилась она, когда писала это. Если этот рассказ писан после «Виринеи», то авторша поумнела, а если прежде – она рехнулась.

– Позволь мне сказать, – вскакивает следующий. – Я считаю равносильным смерти, что рядом с «Правонарушителями» она написала «Виринею». Так и хочется сказать: «Да, товарищ Сейфуллина, у тебя есть талант, но ты обращаешься с ним бессовестно. Не топчи, чёрт тебя возьми, свой талант по тротуарам Москвы, а поезжай туда, где ты писала о Григории Пескове и о Мартынове. Они у тебя хороши, народ их любит. Подобных Мартынову и Пескову людей в СССР непочатые углы, и твоя обязанность…»

Всё это я видел и переживал в Сибири в коммуне «Майское утро» в пятнадцати километрах от села Косихи Барнаульского округа, в пяти тысячах километрах от Москвы…

– Поживи у нас, голубчик, не то увидишь…

Живу, смотрю, вижу, но обнять всё видимое и переживаемое не могу. Не вяжется это с тем, что я знал до сих пор о нашей деревне!

Вот и сейчас. Человек пятнадцать коммунаров и коммунарок – сидят в конторе коммуны. Мы беседуем на литературные темы.

– Конечно, паря, конечно! = горячится столяр Шитиков. – Была наша Русь тёмная, молилась за этих сукиных сынов всю жизнь, а теперь амба! Тоже хотим попробовать учёной ухи.

И они начинают называть перечитанных авторов, подробно перечисляя все разобранные коммуной произведения.

Лев Толстой: «Воскресение», «Отец Сергий», «Дьявол», «Власть тьмы», «Живой труп», «Исповедь», «Плоды просвещения», «От неё все качества».

Тургенев: «Накануне», «Отцы и дети», «Записки охотника», «Безденежье», «Месяц в деревне».

Лесков, Горький, Щедрин, Лермонтов, Гоголь…

– Весь Гоголь! – кричит кто-то – Так и пиши – весь Гоголь, весь Пушкин, весь Чехов, весь Островский!

Я не успеваю записывать. Не потому, что диктуют быстро, а потому, что трудно «примириться» с тем, что называют эти фамилии «тёмные» сибирские партизаны, о которых я не могу даже сказать, когда они научились читать по-русски…

– Короленко, Некрасов, Успенский, Бунин, Писемский, Чириков, Помяловский, Муйжель, Леонид Андреев, Григорович…

Чтобы как-нибудь «собраться с духом», я пытаюсь перейти на абстрактные темы: о классиках, о старой русской литературе, о народниках…

– Зачем? – обижается кто-то, не поняв меня. – Мы и на новую напираем.

И снова дождь фамилий:

– Всеволод Иванов, Сейфуллина, Завадовский, Лидин, Катаев, Джон Рид, Бабель, Демьян Бедный, Безыменский, Есенин, Шишков, Леонов, Новиков – Прибой, Уткин…

– Когда вы всё это успели? – вскрикиваю я.

– Восемь лет, паря! Восемь лет изо дня в день, каждый вечер в клубе.

И я снова пишу. Они обступили меня со всех сторон. Они тычут мозолистыми крестьянскими пальцами в мою тетрадь, он диктуют, а я, «московский писарь», со всеми моими гимназиями и университетами, чувствую себя в этой нахлынувшей волне щепкой…

– Мольер, Ибсен, Гюго, Гауптман, Мопассан, Метерлинк.

– Пиши, пиши ещё!

Белинские в лаптях!

Невероятно, но факт. В сибирской глуши есть хуторок, жители которого прочли огромную часть иностранной и русской классической и новейшей литературы.

Не только прочли, а имеют о каждой книге суждение,  разбираются в литературных направлениях, зло ругают одних авторов, одни книги, отметая их, как ненужный, вредный сор, и горячо хвалят и превозносят других авторов, словом, являются не только активными читателями, но строгими критиками и ценителями.

Мне рассказывали любопытный случай, характеризующий самостоятельность этих суждений и литературных вкусов. Не понравился как-то коммуне писатель М. Пришвин; ему вынесли суровый приговор. Когда крестьянам указали, что сам Горький хвалит Пришвина, они ответили:

– Ну, пущай ему Пришвин нравится. А вот нам сам Горький нравится, а Пришвин – нет…

Элементарная справедливость требует, чтобы было сказано хотя бы несколько слов о руководителе культурной жизни коммуны, о человеке, которому мы обязаны за этот изумительный сюрприз.

Это – учитель. Работает он в коммуне беспрерывно восемь лет и так же беспрерывно уделяет всё свободное от занятий в школе время читкам газет и книг в клубе. До коммуны он учительствовал много лет в той деревне, из которой вышли коммунары. Вместе с деревней он участвовал в партизанских отрядах против Колчака, вместе с коммунарами он оставил насиженное место, чтобы, перейдя в «Майское утро», продолжать двигать культуру дальше. Вначале за шестнадцать рублей в месяц, потом за девятнадцать, двадцать четыре, двадцать восемь и, наконец, начиная с 1927 года, за тридцать два рубля в месяц. Происходит учитель из крестьян Курской губернии; образование – церковно-учительская приходская школа. Впрочем, чтобы не затруднять читателя подробностями из биографии учителя, несколько слов о нём из местной газеты.

«Барин, который не может забыть старого. Хитрый классовый враг, умело окопавшийся и неустанно подтачивающий нашу работу. Одиночка-реакционер. Ожёгся на открытой борьбе, теперь ведёт её исподтишка…»

И в этом духе – полполосы, пятьсот ядовитых строк!

За что? В чём дело? Почему низвергли в бездну грязи на редкость заслуженного сельского интеллигента, вместо того, чтобы поставить его в пример нашей интеллигенции? Почему?

Потому… что творить революцию в окружении головотяпов чертовски трудно потому, что героев окружают завистники, потому, что невежество и бюрократизм не терпят ничего смелого, революционного, живого. Вот и всё. Разве этого недостаточно, чтобы был задушен заброшенный в тайгу одинокий революционер-культурник?

Статья совпала как раз с моим приездом в «Майское утро». Коммуна нервничала, возмущалась, болела. Трогали изумлённые детские лица школьников – воспитанников обруганного учителя, волновали коммунары своими бесконечными вопросами: «За что?»

Но что больше всего трогало, – так это поведение самого учителя. Он был спокоен, как никто.

– Кто травит? – говорил он коммунарам. – Мёртвые души! За что травят? За живую советскую работу! Значит, никакой паники.

И только в редкие минуты, когда мы оставались одни, он открывал всю свою душу и давал волю жалобам.

– Восемь лет… Понимаете! Восемь лет они учиняют самое жуткое головотяпство, восемь лет они отбивают меня от любимого дела, восемь лет извращено толкуют мою деятельность…

Ведь это, как хотите, хоть кого может привести к убеждению, что надо меньше работать, и тогда жизнь будет спокойнее. Отвратительное убеждение! Не правда ли?

И я всё время отбрасываю его. Неужели мне не удастся взять себя в руки и на этот раз?

Учитель реабилитирован. К сожалению, на это понадобилось слишком много времени и слишком много сил. Но в той же газете появились иные пятьсот строк, иная статья, в которой партия вернула учителю его честное, незапятнанное имя, а заодно всенародно разоблачила головотяпов и преследователей.

Корни издевательств оказались – в зависти, невежестве и в боязни перед учителем, ибо выяснилось. Что он – один из лучших и старейших сибирских селькоров! Учитель получил в 1925 году на конкурсе селькоров первую премию за «наибольшее число наиболее хороших и имевших наибольшие практические результаты корреспонденций». Как это ни странно, в невольном блоке с обиженными жертвами учителя-селькора оказалась сама краевая газета. Но кто старое вспомянет…

Давайте лучше начнём сначала. В те дни, когда партией и советской общественностью объявлен культурный поход в рабочие и крестьянские жилища, в те дни, когда центральной задачей становится внедрение азбуки в цехи и клубы – в это время в пяти тысячах километров от Москвы, в Сибири, в небольшом хуторке расцветает подлинная культурная революция! И творится она – волей нашей партии – руками скромного, незаметного, никому не известного беспартийного сельского учителя. Он оказался сильнее десятков бюрократов и головотяпов, он победил их, и коммуна «Майское утро» входит в первую фалангу бойцов на социалистическом фронте! Давайте же запомним имя учителя:

Андрей Митрофанович

ТОПОРОВ.

***ПРИМЕЧАНИЕ.

 Этот фельетон (так назвал очерк отца по-старому журналист А. А. Аграновский. – Алт.) специального корреспондента газеты «Известия» Абрама Давидовича Аграновского был опубликован в годовщину революции — 7 ноября 1928 года.  

Продолжение истории с этим очерком я нашёл у сына Абрама Давидовича, Анатолия Аграновского, и вы его читали часть I /продолжение 2/   

Я хотел сказать, что слово, которое применил Абрам Давидович в своём очерке, в 1928 году, «головотяпство», должен быть понятен нам, живущим в XXI веке. На самом деле это была весточка из ближайших годов репрессии. А бюрократия, зависть и головотяпство корреспондент применил, как самые мягкие эпитеты, которые можно было бы назвать по-другому. Но, назвать было нельзя. Абрам Давидовича, врача, журналиста, писателя, арестовали в 1937 году. В обвинительном заключении было сказано: «…изобличается как член троцкистской организации». Приговор – 10 лет лагерей плюс пять лет поражения в правах. После лагерей А. Д. Аграновский попал в Норильск.

В Москву после того, как он был освобождён в 1942 году, сыновья Анатолий и Валерий, тоже будущие журналисты, добились приёма у М. И. Калинина, что, возможно, и повлияло на участь отца, он уже не вернулся.

Таким образом, приезд известного журналиста в коммуну на Алтае из центра и его статья в центральной газете, возможно, принёс на какое-то время облегчение, но решить создаваемые искусственно проблемы для неустанно трудившегося Адриана Митрофановича, не смог.

 

  /продолжение следует/

 

 

 Алтаич, с. Алтайское

20 февраля 2018 года

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif