АДРИАН ТОПОРОВ. ЧАСТЬ II /окончание/

АВАТАР А М Топоров 1971

Адриан Митрофанович Топоров

и его книга «Крестьяне о писателях».

«МОЙ ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ».

***Этот очерк Степана Павловича Титова, ученика А. М. Топорова, впоследствии ставшего также учителем, просветителем и пр. самый наглядный и позитивный пример жизненного дела Топорова. Хотя, если бы сын Титова, Герман, не стал в будущем космонавтом, то возможно и о Титове-отце знал бы узкий круг лиц. Но…

не стану так мрачно смотреть на исторические события, которые происходят и становятся известными благодаря стечению обстоятельств, волею судьбы и пр.

В случае с Адрианом Митрофановичем, судьба сыграла в «добро». Герман Титов, космонавт СССР номер 2, вытащил из «забвения», и своего учителя, и об отце его кое-что узнали. Хотя книги о нём я сегодня в сельской библиотеке пока не нашёл. А была. Нужно скоро, наверное, писать об алтайском учителе С. П. Титове. Ведь в крае выпущена о нём книга в серии известные люди Алтайского края…   

А теперь, собственно, сам очерк.

2 Школа коммуны Майское утро

Школа коммуны «Майское утро».

Осенью 1961 года случайно пришлось мне встретить моего первого учителя Адриана Митрофановича Топорова. Тридцать лет прошло с тех пор, когда я видел его последний раз в коммуне «Майское утро». В моей памяти остался человек полный замыслов, боевого духа, рьяный селькор, человек которому в коммуне до всего было дело. Теперь я полагал, что он давно успокоился, нелегко сложившаяся жизнь остудила кипяток в его крови, да и семьдесят уже… а встретил человека с завидной ещё энергией и не угасшим интересом к жизни.

– Пора бы и угомониться, Митрофанович, – заметил я ему в шутку, – размеренно надо расходовать теперь силы.

– Все пробки открыты, а выдохнуться не могу, – ответил он шуткой мне.

И вспомнилась мне осень сорок лет назад, когда я первый раз сел за парту у него в классе. В эту осень я пошёл в открывшуюся в коммуне «Майское утро» школу. В приготовленном классе мы гадали, кто будет нашим учителем, захватывали парты, делились впечатлениями лета. Всех девчонок оттеснили на задние парты, только Лизка – дочь председателя коммуны – не уступила облюбованной парты в первом ряду.

– Подрань только! Как гвоздану – не прочихаешься, – воинственно заявила Лизка, которую позднее мы прозвали амазонкой, когда узнали, что это такое. После категоричного заявления вытащить её из-за парты за косу никто не посмел.

Учитель вошёл в класс, когда мы деятельно переставляли парты и спорили, кому первому дежурить, так как каждому хотелось ударить в шабалу, подвешенную к перилам крыльца, созывая учеников в класс.

– Это что такое? Откуда печенеги?

Обвёл всех строгими глазами, пошёл вперёд, далеко отбрасывая правую руку. О печенегах мы ничего не знали, думали, что они действительно появились среди нас, поэтому оглядывались и переглядывались, но кругом были только знакомые лица. Учитель дошёл до стола, быстро повернулся к нам, скосил голову набок, поколол острыми иголочками глаз поверх очков.

– Детям коммунаров нельзя устраивать потасовки. Жить надо дружно. Гришка и Манька, Сенька и Танька – все равны, все нужны. Садитесь.

Учитель прошёл по классу, посмотрел на наши руки, положенные на парты.

– Завтра буду выдавать книжки только в чистые руки.

Мы получили первое домашнее задание: размести у крыльца своего дома, постричь волосы, отмыть руки и обрезать ногти. Расходясь по домам, поняли, что спуску нам не будет, что учитель в своих очках, наверное, может даже сквозь стены всё увидеть. Его непреклонная требовательность подчиняла себе сразу. Дома я отмывал руки с мылом, старательно шоркал их песком и вспомнил вдруг черноволосого скрипача на деревенской сцене. Он тогда поразил меня певучими звуками скрипки, и не думал я, что он же займётся моей шеей и ногтями. Размашистая походка учителя напомнила мне ещё одну встречу с ним в Журавлихе. Увидел я его на сельской улице. Человек среднего роста, с чёрными волосами, плотный на вид и весьма живой в движениях шёл по заснеженной улице впереди немногочисленной группы людей рядом с развевающимся красным знаменем. Временами поворачивался к идущим за ним людям, поднимал в руке тынину, и по его взмаху взлетала песня «Смело, товарищи, в ногу». По сторонам этой праздничной процессии гарцевали на бойких лошадях два человека в солдатских шинелях с карабинами, и боевая песня сопровождалась гулкими выстрелами всадников. Всё село было взбудоражено, привлечено пением, выстрелами. Шествие постепенно обрастало людьми, преимущественно ребятишками и молодёжью, проходило мимо изб и оград, за которыми стояли пожилые и старики. Такая праздничная демонстрация устраивалась в Журавлихе впервые в ознаменование Октябрьской революции и была для жителей села необычна. Поэтому люди стояли у ворот, не решаясь примкнуть к шествию, предпочитая рассматривать его из-за своей городьбы. А маленькая демонстрация двигалась всё дальше по селу, громче звучала под красным знаменем новая песня, всё резче гремели выстрелы, будя тишину и нерешительность Журавлихи.

Теперь дирижёр с тыниной стал первым учителем в коммуне «Майское утро». Школьное помещение состояло из двух небольших комнат – классов и маленькой боковушки, где было нечто вроде учительской. Когда из неё выходил Адриан (так коммунары звали учителя), нашим любопытным взорам открывалась этажерка, полная книг, а на стене – портреты Добролюбова, Пушкина Белинского.

Квартиры учитель ещё не имел, поэтому ночевать ездил в Журавлиху за четыре километра. Коммунары выделили ему самую смирную лошадь, и мы после уроков по строжайшей очереди ходили за конём, седлали его, подводили к школе. Мерина ставили впритирку к наружной лестнице на второй этаж, Адриан с лестницы усаживался в седло, а мы подавали повод и отходили в сторону. Пока учитель отъезжал, стояли в молчании, потому что строго было заказано в это время шуметь, свистеть или следовать за конём. На следующий день он так же неторопливо въезжал в коммуну, и сразу раздавался звон шабалы, означавший, что учитель приехал и надо собираться в школу. Звонка с уроков нам никто не подавал, учитель отпускал нас на перемену (тогда в ходу было выражение «на двор») то оба класса, то по очереди. Уборщиц в школе не было, поэтому чистоту соблюдали мы сами, сами топили печи, ночуя на классной доске, положенной на парты. Сколько в этих ночёвках было заманчивого, сколько романтичного!..

Шло время. Мы росли и собирали знания по крупицам. Подобно молодым растениям, копили в себе запас жизненных впечатлений, питались добытым опытом людей, и никто не знал, каким цветом мы зацветём в жизни. Только яркий цветок среди множества других, бледных и непривлекательных, заметен каждому. Какие терпение и глаз нужны тому, кто по слабым знакам угадает, на что способен молодой побег, какой цветок он может раскрыть. Таким человеком мне представлялся мой первый учитель, Адриан Митрофанович Топоров.

Первый учитель… У каждого человека он – как начало пути, как первый оттиск в детской душе. Пусть время подарит тебя другими, более интересными и значительными учителями, но он навсегда останется тем маленьким далёким огоньком, что посветил тебе в начале пути.

Для одних учитель – светлый образ заботливой, ласковой матери, прощающей детские проказы в надежде, что вырастет ребёнок – сменится и наряд; другим он был путеводителем по удивительному миру – читай его и узнаешь о далёких землях и людях; третьим он помнится скромным тружеником, проводящим время над детскими тетрадка ми, чтоб научить нас читать, писать и думать.

Сложна работа учителя, в его труде нужно горячее сердце. Он руководитель без претензии на власть, друг – без панибратства, советчик – без нотаций, вышка, куда поднимает он своего питомца, чтоб вместе оглядеть мир детскими глазами, рассудить по-взрослому. Какого уважения достоин человек, вмещающий в себя душу ребёнка, подростка и юноши!

Я не знаю, подолгу ли сидел Адриан Митрофанович над нашими тетрадками, но над нами, учениками, особенно почему-то над некоторыми, он засиживался. Он, казалось, не укладывался в обычное представление об учителе, не остывал, ограниченный рамками форм. Временами, когда приходилось выполнять что-либо под наблюдением его острого глаза, становилось страшновато от мысли: ну-ка пробьёт где-нибудь тонкую стенку формы расплавленный металл, брызнет в тебя стреляющей струёй – загоришься ты или превратишься в пепел…

На похвалу в глаза был скуп, к проступкам строг. Нельзя было знать заранее, какие молнии есть у него в запасе, чтобы поразить лень, неряшливость, верхоглядство, тугодумие, слабоволие. Он подчинял ученика своей воле и горел вместе с ним до усталости. Время его работы в школе не определялось никаким расписанием – до обеда и после с учениками, вечером с взрослыми. Вся культурная работа в посёлке велась им – постановки, хор взрослых коммунаров, оркестр школьников, стенная газета, ликбез, санитарный надзор, вечернее чтение газет для взрослых в школе, чтение художественной литературы. Никогда я не видел его праздным,

– Ничего нет противнее, как безделье. Лоботряс во мне вызывает ярость. Если ты увидишь его, то знай, что это самое страшное наказание природы, когда человек заживо гниёт.

Любитель меткого народного слова, он и в беседе с коммунарами вылавливал образные выражения. Речь его была проста. Эмоциональна, доказательна, остра. Газетный материал излагал языком, доступным каждому коммунару. Художественную литературу читал артистически (как говорили коммунары «на разные голоса»), литературный образ подавал выпукло, и, казалось, слушатель после чтения уводил к себе ночевать запомнившегося героя. Позднее, когда со мной можно было серьёзно рассуждать по некоторым вопросам, он зазывал меня к себе, говорил с увлечением. Я понимал, что ему нужен был слушатель, перед которым можно развить свои доказательства, проверить впечатления, «объездить” норовистую мысль. Такие беседы для меня явились второй школой. Случалось, он приглашал меня в свою баню. Мылись мы подолгу, с перерывами, которые использовали для рассуждений о литературе.

– Давай попреем, – предлагал Адриан Митрофанович, – и потолкуем.

Стоят два голых человека на полке в чёрной бане, обсуждают литературные новинки из журнала «Сибирские огни». Потолкуем, помоемся – и опять преть на полке и беседовать.

– А ты знаешь, что Оскар Уайлд ставил ноги в холодную воду, когда садился писать, а Бунин клал в письменный стол гнилые яблоки? К чему это он так? Я думаю – импульс к творчеству, внешний толчок для мозга. Чудно? Можно и поверить.

У меня иногда интересные мысли родятся в бане. Кровь, видно, расходится. В прошлую баню у меня мелькнула недурная мысль. Что, если собрать отзывы крестьян по прочитанным книгам? Пусть скажет своё слово рядовой читатель, для которого книга пишется! Мы слышим критиков, они хвалят и хают писателя. А попробовать бы узнать у народа, как он воспримет расхваленное и охаянное. А? Книга идёт к народу, а его голоса не слышно. Я верю, что у него своё мнение и толкование, оно на пользу писателю пойдёт. Недавно прочёл коммунарам стихотворение Бунина, высокое по мастерству тонкое по лирике – поняли! У каждого родилось своё отношение к нему, возникли образы, заговорили мужики!

В это время в предбаннике послышался голос:

Адриан, ты не угорел? Какой вас чёрт гнёт в бане уже третий час? Время-то позднее.

– Мария, Мария, ты не шуми, – отвечает Адриан Митрофанович жене, – у нас, видишь ли, какое дело, только до главного дошло.

_ Подопру вот дверь – сидите до утра!

– Придётся, видно, сдаваться – осада серьёзная. Пойдём-ка сейчас ко мне на чай, там я доскажу тебе мысль, ты увидишь, что дело стоящее…

Прошли годы, многие детали из жизни первых коммунаров унесло время, и только напряжением памяти вызываются они из далёкого за приспущенной дымкой ушедшего. Встают образы людей, перенесших трудности удивительных по своему значению лет, людей, сделавших первый шаг в новое из обжитого, привычного мира. Коммунары 20-х годов! Вашему труду, вере в новую жизнь, вашей заботе о нас, детях, получивших в коммуне первые навыки коллективной жизни и работы, обязаны мы! Спасибо вам и за то, что пригласили учителем такого беспокойного человека, оставившего в памяти нашего поколения незабываемый след.

Помимо прочих сторон деятельности нашего первого учителя хочется выделить одну, на мой взгляд, примечательную. Мне думается, он был ещё и следопытом детских душ. Хотелось узнать ему: к кому природа оказалась благосклонна, кому забросила в душу излишек своих даров, какими делами зажечь ученика, чтоб затеплился в его сердце огонёк интереса? Ради этого он делал, казалось, невозможное. Это он собрал расхищенную при пожаре церкви библиотеку и перевёз её в посёлок; он добыл в трудные годы музыкальные инструменты, костюмы для самодеятельного театра, краски ученикам. Сам учитель с азартом рисовал и лепил вместе с нами. Послеобеденные чтения переносили нас в мир героев, имена которых жили среди нас и переходили в клички животных. Всю греческую мифологию прошли мы с многострадальным и хитроумным Одиссеем по размеренным гомеровским строкам. Читая Пушкина, постигали мы искусство стихосложения, делали первые литературные шаги. Музыку Глинки пропела нам скрипка учителя. Имена Паганини, Карузо, Листа, Сарасате, Сибелиуса, Чайковского, Собинова и Шаляпина услышали мы из его рассказов. Репина, Сурикова, Левитана и Перова открыл нам Третьяков, чья стопочка-галерея постоянно находилась на этажерке учителя.

Увлекательно было слушать зимними вечерами читки для взрослых, когда пьесы Гауптмана, Ибсена, Мрольера и Шекспира открывали мир больших мыслей и страстей. Забавно выглядели взрослые коммунары в непривычной одежде мольеровских героев. Кабаниха Островского вызывала такую ненависть, что в ходе действия у женщин вырывалось:

– Чтоб ты сдохла, собака такая!

Горький считался «ходовым» писателем, захватил слушателей, волновал со сцены. Его Клещ громовым голосом Ивана Бочарова разносил стены народного дома:

«Правда, будь ты проклята!»

Счетовод коммуны Михаил Крюков с котомкой Луки-странника разворошил ночлежку, заставил Филю Бочарова сказать притихшему дому волнующие слова: «Человек! Это же звучит гордо. Уважать надо Человека!»

В те годы не было ни кино, ни радио, только газета да книга связывали коммунаров с жизнью страны, поэтому учитель возможными средствами удовлетворял культурные запросы.

Строилась культура руками тех, кто днём держал кувалду в кузнице, шёл за плугом на пашне, а вечером спешил на огонёк в школу, чтобы узнать, за кого писатель «стоит горой», а кого «провергает».

Забродили в голове слушателей мысли, запросились на язык. Слушай, автор, простое слово крестьянина!

– Этот писатель накидает тебе в сапоги мелких гвоздиков, только и знай переобувайся – ну, никакого терпежу нет!

Разглядели горьковских босяков, разобрались в гуманных намерениях писателя:

– Жизнь она такая: какой человек и затускнеть может, вроде самовара. Писатель, как догадливая хозяйка, отквасит завалящего человека в квасной гуще, оботрёт да тебе же и покажет – гляди, любуйся, вещь-то деловая, рано выбрасывать её!

В дни неурядиц в жизни коммуны учитель оказывал коммунарам посильную  моральную поддержку, поднимал настроение людей. Сидят озабоченные коммунары в зале народного дома (который служил и первой общественной столовой) перед самодельными тазами из чёрной жести, едят без охоты. Ходит по рядам в поварском фартуке из мешковины Иван Бочаров, сокрушается:

– Худо убывает из посуды. Не подбросить ли кому тазик кондёру?

– Не до кондёру.

А за занавесом сцены мы уже навострили смычки скрипок, зажали в коленях балалайки, примостили виолончель, под сыромятной кожей самодельного барабана наготове колотушки. Смахнуло по проволоке занавес, слушай коммунар, не падай духом!

Эй, вы, ну ли,

Что заснули.

Шевелись, беги!

Вороные, удалые,

Гривачи мои!

Заулыбались люди, послышались шутки:

– Вывел своё племя Адриан. Эк дерут лучками, чертенята! Как в городе: еда с музыкой.

Зимними вечерами оставался с любителями художественной литературы, дочитывал заинтересовавшее нас произведение, вызывал на обсуждение, а то и на спор. Сам сидит в стороне, хитро поглядывает на спорщиков, а у нас целая потасовка из-за бедного рыцаря Печального образа: смеёмся над его нелепыми выходками, жалеем за неудачи, которые немилосердно преследуют его всюду, ищем доказательства, морщим лбы и всё-таки путаемся, чувствуем, что где-то близко его человеческое сердце, а не сразу найдёшь. Учитель останавливает наши поиски:

– Хватит, турнир окончен. Идите, «рыцари», спать. Прибавится сил – разберём его по суставам. В тёплые дни водил нас по весенней дороге к перелескам, ложкам, недвижным рощам, где солнце приглядывалось к синеватым теням стволов на снегу, будило лес.

Учитель обращал наше внимание на отдельные предметы, далёкие и близкие планы местности, на тёмное изваяние соснового бора – колчан с золотыми стрелами в зелёном оперении, – заставлял наблюдать, сравнивать, находить образы.

– Скажи так, чтобы я с закрытыми глазами увидел тень, лес, поле, дорогу – как на картине хорошего художника.

Усердно работают наши головы, ищут сравнения, краски, полутени. Навострённые уши ловят скупые звуки в молчаливом лесу. Готовые предложения обсуждаем, учитель выносит приговор:

– Начинаю видеть, но ещё мутновато. Проясни сравнением, тронь цветом. А у тебя удачно, зажило, хорошо вижу. Запиши.

С какой гордостью счастливец записывает предложение-картинку в свою копилку – самодельный блокнот для метких слов и предложений!

Это были азы нашего творчества.

В летние свободные дни с азартом гоняешь на поляне мяч, садишь его в вершину разлапистой сосны – весь во власти движения и полёта мяча, но раскрывается окно, учитель подзывает к себе, строго внушает:

– Довольно пинаться. Это не для тебя, ты лучше можешь. Бери скрипку, иди в лес учить дуэт, потом поиграем вместе.

Пристраиваю на обломках сухих сучков тетрадь с нотами, разбираю партию. Оторвётся учитель от работы, выйдет на бугорок, определит по звуку скрипки моё местоположение и усердие, и опять застучит его пишущая машинка.

Спокоен лес, залитый смолевым запахом, скользят тени по лесенкам нот, поют наши скрипки, иволга вовремя вставляет свои размеренные пассажи в музыку дуэта.

– Хорошо, – говорит учитель, опуская скрипку, – Какой гений вместил в такую чудную форму столько красоты и чувства! Такой маленькой вещицей когда-то потрясал мир Паганини, ей же очаровывали людей Сарасате и Крейслер…  Любит она труд и на всякое усердие обязательно отзывается чистым звуком и мелодией.  Удивительный инструмент, умный. На радость себе сделали его люди.

Лишь позднее мне стало ясно, что сам учитель, работая над нами, хотел и для себя эстетического удовлетворения. Поднимая нас и понуждая к искусству, иногда сердился, ругал, неистовствовал, сетовал, словно мы были виноваты, что не могли так быстро расти, слишком долго оставались детьми, не в силах были пока составить ему духовную среду.

Таким остался он в моей памяти при последней встрече тридцать лет назад, и теперь  встретил я человека с тем же тонусом жизни. Как и в прежние года, постукивает его старая пишущая машинка, стреляет буквами, из которых складываются слова и мысли человека, не утратившего интереса в жизни.

Есть на берегах рек маленькие роднички, которые постоянно живут в труде, выбрасывая из земли свою живую струйку, размётывая донные песчинки, мешающие бойкому току выходить к свету. Мне думается, что таким человеком-родничком был и остаётся мой первый учитель, Адриан Митрофанович Топоров, не знавший праздного досуга, учивший и нас по мере сил своих использовать его разумно для себя и других.

С. Титов.

Июль 1962 года.

 ПРИМЕЧАНИЕ ОТ МЕНЯ.

На этом я заканчиваю выдавать изложение вступительных статей к книге А. М. Топорова «Крестьяне о писателях и перехожу к основному тексту его книги.

Статья журналиста П. Д. Стырова очень интересная своими фактами, но большая. Некоторые выдержки из неё я выдавал, когда излагал биографию А. М. Топорова в первой части, и здесь во второй.

Хочу сказать, что по поводу этой части изложения я получил один комментарий, который не пропустил для общего просмотра, так как «товарищ», прочитав в эпиграфе слова Топорова о строителях коммунизма, по-видимому, не стал читать дальше. Да, это слово многих сегодня корёжит. Оно многих и раньше «доставало». С ним на протяжении более ста лет боролись, как извне, так и внутри стран. И всё же лучшие представители человеческого общества, хорошо понимая недостижимость этого «светлого будущего» жили, боролись, делали дело, умирали, мечтая о светлом будущем, имя которому было именно это слово. Ни разу я не слышал, не читал, чтобы люди говорили за свою жизнь,

– Я прожил, работал, растил детей честно «за ради капитализма». Потому что история развития человеческого общества, самой жизни логически говорит нам: «есть свет и есть тьма», «есть зло и есть добро»…

И, если кто из вас, мой читатель скажет, что капиталистический образ производственных отношений, отношений между людьми – это добро, это свет, я вам не поверю.

Да, пока «тьма» часто наступает, а «зло» перевешивает чашу весов. Но на всё это ему противостоит «добро». И пока эта борьба, которая происходит всегда и везде, имеет место, жизнь не кончается.

Так, по-видимому, заложено в природе всего живого на Земле.

Вам, уважаемые читатели моего изложения этой книги я могу только предложить внимательно вчитываться в написанные строки, так как это голоса тех, кто на самом деле жил, боролся, и закладывал камни в основание того, чем мы пользуемся сейчас.

А как вы называете это самое сегодняшнее настоящее, вы и скажите.    

/начало/

  

  Алтаич, с. Алтайское

21 февраля 2018 года

 

АДРИАН ТОПОРОВ. ЧАСТЬ II /окончание/: 4 комментария

  1. Спасибо, Виктор Валентинович, прочитала с удовольствием. История нашей Страны это всегда интересно, раньше даже библиотека была: жизнь замечательных людей. А.М. Топоров именно такой человек.

  2. что ж, если читаемо, то до конца февраля я постараюсь выдать всё, что создалось. Это третья часть, где уже больше всего тексты обсуждения книг. Вот тут на самом деле то, что пришло не изменённым из глубинки

  3. Алтаич, thanks so much for the post.Really thank you! Keep writing.

  4. Спасибо за отзыв! Заходите ещё смотреть записи. Буду ждать письма.

    Thanks for the tip! Come see more records. I will wait for the letter
    Show original

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif