АДРИАН ТОПОРОВ. ЧАСТЬ I (продолжение 3)

АВАТАР А М Топоров 1971

Адриан Митрофанович Топоров

и его книга «Крестьяне о писателях».

***В третьей главе своего изложения я поместил почти всё и, местами, почти дословно материал из книги Германа Топорова «О чём рассказал архив». Судьба самого Адриана Митрофановича, его жены, Марии Игнатьевны, литературных трудов – всё здесь переплетается.

А ещё проклятая война!..

 «…Но, в сердце не скудеет нежность…»

А. М. Топоров

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СТАЛИНСКИЕ «АКАДЕМИИ»: КАКИЕ БЫВАЮТ «СЧАСТЬЯ».

Дальнейшая жизнь Адриана Митрофановича – конечно, это эпопея: шесть тюрем, два лагеря. Мало о ней он написал сам в автобиографических мемуарах «Я – ИЗ СТОЙЛА». Ничего не сказано и в изданной в 1980 году части этих мемуаров «Я – УЧИТЕЛЬ». Писать об этом почти все время было противопоказано. Зато сколько было рассказов в кругу семьи и близких друзей!

А. М. Топоров

Эпопея была жуткая: Топоров не однажды стоял у грани земного существования, но при этом не один раз он испытал и «великие счастья» особого тюремно-лагерного оттенка. Предлагаемый отрывок – это только кое-что из начала и кое-что из конца эпопеи, которую сам Адриан Митрофанович именовал «МОИ АКАДЕМИИ» и в шутку утверждал, что у него образовательный ценз выше, чем у Горького, поскольку у того были лишь «МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ».

В архиве есть запись А. М. Топорова:

«Когда меня спрашивают о самом счастливом дне моей жизни, я отвечаю: 29 октября 1937 года, когда свердловская спецколлегия на судилище в Перми пожаловала мне всего «пятерку». Ведь брехало на меня 9 очёрцев, собравших всю грязь, вылитую на меня в Сибири и на Урале».

Следствие, начатое в Свердловске, было перенесено в пермскую тюрьму, где были собраны для показаний и очных ставок очёрские «доброжелатели» Топорова. Здесь он был ознакомлен с собранным на него досье, здесь узнал о сразившем его предательстве очёрского «друга», не поднимавшего глаз во время очных ставок, но монотонно повторявшего «нужные» показания.

Возражения Адриана Митрофановича в расчёт не брались. Вскоре он отрешился от каких-либо надежд и только отмалчивался. Единственное убеждение осталось –  «ВЫШКА!..

Суд состоялся 29 октября 1937 года.

Перед лицо коллегии уже были вызваны один за другим человек 10. В камеру предварительного заключения они уже не возвращались. А до Топорова очередь всё не доходила. Похоже, вызывали по алфавиту. Будь благословен тот древний русский лингвист, что поставил в азбуке букву «Т» в её конце. И вот уже один из старожилов камеры утешает Топорова:

 – Везёт тебе! Пошла вторая половина дня.

 – И что?

 – У них – разнарядка на «вышку». А план у нас модно выполнять досрочно…

По его же мнению, всё складывалось крайне угрожающе. Пусть слишком невпопад, но дружно врали девять очерских свидетелей. Пусть грубо выпирала их необъективность (например, как в истории с платком с портретом Троцкого в центре, хотя на столе у спецтройки среди вещественных доказательств лежал этот самый платок, и председательствующий по ходу показаний его не однажды разглядывал), – но судьи были, как всегда, непроницаемы. А тут еще один многозначительно спросил:

 – Это ваша книга – «Крестьяне о писателях»?

 – Моя… Точнее – это высказывания о литературе простых советских людей, крестьян-коммунаров. А я записывал. Что в этом плохого?

И пресловутое:

 – Здесь вопросы задаём мы. У нас не было времени анализировать это, – член коллегии брезгливо потряс изъятым образцом книги. – Но нашлось время глянуть в «Сибирской энциклопедии» отзыв о ней, вот этот:

«Книга Топорова «Крестьяне о писателях» – образец беспринципной, антимарксистской критики литературных произведений». АНТИМАРКСИСТСКОЙ! Чётко сказано и сказано в государственном издании – энциклопедии!

 – Писал мой литературный враг – Высоцкий. Книга не запрещена.

 – Будет запрещена. Видно, прав был, гражданин Топоров, когда писал о вас новосибирский журналист Бар…

Вот так! Не представляла спецколлегия, в чём контрреволюционность алтайской работы А. Топорова и его книги «Крестьяне о писателях». По проторенным Баром доводам она просто не смогла осмыслить и представить себе, чтобы нормальный человек занимался столь трудоёмким и странным для деревни делом, чтобы потратил на это 12 лет жизни, не требуя и не получая за дополнительную работу ни гроша. Конечно же, по их мнению, без затаённого, ловко замаскированного контрреволюционного замысла здесь не обошлось.

И вдруг – всего ПЯТЬ ЛЕТ!!!

Потрясающее, неожиданное счастье, – недоумение: неужели все-таки потому, ЧТО ВЫПОЛНЕНА РАЗНАРЯДКА?!!!

Второе острое происшествие, когда Адриан Митрофанович вновь стоял у грани земного существования, было связано как раз с началом этапа.

Запомнилось оно на всю жизнь.  /дословно/

«…Из Перми человек пятнадцать узников, избежавших «вышки», доставили в Вологду, в тамошнюю тюремную «пересылку». Уже близко к ночи загнали их в небольшой бревенчатый барак с железными решетками на окнах и массивной дверью, по бокам которой болтались мощные железные полосы для замка. Внутри в торцах возвышались над полом нары, сколоченные всплошную из досок толщиной где-то в 5-6 сантиметров. Ни столов, ни стульев, только у стен – непременные для тюремного мира «параши».

Барак уже основательно обжила партия уголовников, по численности примерно равная прибывшим. Сотрудники тюрьмы согнали «хозяев» на нары в одном торце барака, а в освобождённом конце велели располагаться «политическим». В стане уголовников послышались яростные угрозы, злобная матерщина. Кое-кто из прибывших обратили на это внимание конвоиров, но те лишь усмехнулись:

 – Привыкайте!

Уголовники на своих нарах сбились в тесный кружок и открыли негромкое, но со злой бранью, совещание. Еще не успели «политические» на своих нарах разложить вещи, как перед ними появился «парламентёр» с ухмылками и ужимками под «одессита»:

 – Я – Жора, депутат боригенов. Слушай, гнилая тилигенция, призеденский указ – сложить барахлишко управо для енерального шмону, налево сясть самим. Ты, ты и ты – назначаю на дежурству, для обслуги «малины»: параши туды и обратно … кое-что прочее.

Ткнул пальцем на троих. «Политические» переглянулись, но не двинулись с места.

 – ТЫ, ТЫ И ТЫ! – зверея, повторил «Жора». – Усе трое – заложники под «перо», и без «глюцинаций»: спишут на самогубство. Сполнять указ!

 – Слушай, малыш, катись ты к…, – на нарах во весь рост, уперевшись затылком в потолок, встал огромного роста, могучего вида человек и еще раз пророкотал. – Слышишь, катись!

 – Ах, так, суки! М А Л И Н А, заложников потрошить! – и «Жора» сам выхватил нож.

К нарам «политических» двинулось еще человек пять уголовников, тоже с ножами. Но далее последовало нечто фантастическое. Гигант согнулся, ухватил за край одну из досок и мгновенно выдрал её из нар – только щепки полетели от загнутых по концам трёхвершковых гвоздей.

 – Ну – ну, поближе! – и увесистая доска просвистела перед лицами остолбеневших «урок». Гигант шагнул к самому краю нар и с резким заклоном назад снова замахнулся своим грозным оружием. – АГА! СВОЛОЧИ! Нет, я вас поучу.

Чудовище спрыгнуло с нар и с доской за плечом стало преследовать уголовников грузными широкими шагами.

 – Это вы у себя посчитайте САМОГУБСТВА!

Оно, наверное, тем бы и закончилось. Да вышел навстречу, видимо, сам «президент» – тоже из крупных. Поднял руку перед лицом, как бы защищаясь:

 – Стой, дьявол! Будешь в «законе», – и через плечо. – Людишек не трогать!

 – Призиденский указ! – поддакнул из-за него «Жора»…

Остывая от ярости, гигант зашагал обратно к нарам, но доску приставил рядом к стенке.

 – Спасибо, Трубин… за жизнь спасибо, – это сказал Адриан Топоров, один из тех трех заложников.

***Есть воспоминание о том, что Адриан Митрофанович, как только попал в Пермь к сыну Герману, первым делом решил разыскать Трубина, о котором когда-то знал понаслышке, а потом жизнь их столкнула при чрезвычайных обстоятельствах, смертельно опасных для самого Топорова. Я его выдаю полностью, как есть.

«…Неслучайно на другой день после приезда в Пермь в гости к сыну (случился как раз выходной день) А. Топоров затормошил его:

 – Пойдём со мной.

Взял адресок в справочном. Жив интереснейший человек. Когда-то удивлялся ему, наезжая в Пермский пединститут. Говорили, что он в нём доцент. Тогда не был знаком. Познакомились позже… При исключительных обстоятельствах.

«Интересный человек» был найден. Увы! Уже почти не человек. Жил одиноко. Комната напоминала берлогу зверя… со стойким запахом спиртного, с многочисленными бутылками по углам. Хозяин на самом деле потрясал воображение. Крупное, обросшее дремучими космами лицо, изрезанное глубокими рытвинами вперемежку с тугими складками, венчало могучую в два метра высотой и «косой саженью» в плечах звероподобную фигуру с длинными волосатыми руками (точнее сказать – «лапами»).

Дверь была не заперта.

 – Войдите! – крикнул хозяин и поднял давно отупевшие, безразличные глаза, в которых еле-еле мелькнуло что-то вопросительное.

 – Трубин, – голос Адриана Митрофановича дрогнул, глаза заблестели. – Трубин, это я – Топоров Адриан. Вспомни Вологду… Как жизнь ты мне спас…

 – А-а-а… Топоров… Вологда, – гигант заметно оживился, лицо стало осмысленнее. – Да-а-а… было… в начале моей «десятки»…

***

Марию Игнатьевну, жену Топорова, 1942 год застал в слободе Казацкой, у родной сестры Топорова, Екатерины Митрофановны Дягилевой. Оба сына еще в начале войны добровольцами ушли в армию, перестали приходить письма от мужа из третьего по счету Каргопольского лагеря. Тревожилась ли Мария Игнатьевна о муже? Как не тревожилась! Но все же меньше, чем о сыновьях: ведь там, где он находился, было, по ее мнению, хоть как-то спокойнее…

К лету стало особенно тревожно. А жизнь у неё самой была трудной и суетливой до предела, без единой свободной минуты. Работала в одном из городских трестов машинисткой, а в последнее время чаще там, куда пошлют. И дома подрабатывала на собственной пишущей машинке Топоровых. Итак, ежедневно по 10-12 часов в деле, да в пути до города: туда – час, да обратно – час…

В мае 1942 года, как во внезапном порыве вихря, предприятия и организации Старого Оскола стали спешно эвакуировать. В том числе и трест, где работала Мария Игнатьевна. Осталась она без работы, растерялась: что делать? Не решилась оставить домашнее добро, которое на три четверти состояло из библиотеки и рукописей мужа. Так и просидела бы до прихода немцев, так и дождалась бы неведомо чего.

Решение пришло неожиданно от постояльцев, супругов Белоус, которые занимали одну комнатку в доме. Их батальон аэродромного обслуживания перебазировывался дальше на восток и они, уже под артиллерийским обстрелом, забрали Марию Игнатьевну с собой. Удалось захватить только пишущую машинку мужа, узелок с вещами, да то, что на себе. Успела от дверей ответить сестре Топорова, Екатерине Митрофановой, на её вопрос,

– А укладки куда? Бумаг-то!

 – Что я могу сделать? Вот документы Адриана, книга его. Зарой на всякий случай где-нибудь за сараем. Клеёнкой оберни…  Прощай!

На очередной стоянке батальона в трудовой книжке Марии Игнатьевны появилась запись:

«Принята на должность машинистки управления в/ч 23385. Приказ № 0284».

Потом были фронтовые пути вместе с батальоном: сначала Валуйки, Полтавка, Сталинград… потом – Воронеж, Яссы, озеро Балатон, Вена…

***

17 мая 1942 года заканчивался срок заключения Адриана Топорова, но только лишь весной, 22 апреля 1943 года, он был освобождён, с таким условием:

П Р О П У С К № 58

Разрешается гр-ну Топорову Адриану Митрофановичу проезд от ст. Плесецкая до города Казани Тат. АССР. Цель поездки – к месту жительства: гор. Камское Устье.

Паспорт – справка № 2537.

Начальник милиции – подпись.

На прощанье одна из узниц – жена репрессированного и расстрелянного офицера, «на полном серьёзе» сунула в карман Топорову потускневшую и обгрызенную по краям деревянную ложку:

 – Адриан Митрофанович, за зоной сломайте эту ложку и киньте обратно. И больше никогда не попадёте за проволоку.

Убеждённый, даже воинствующий атеист Топоров тоже «на полном серьёзе» выполнил наставление своей доброжелательницы.

«…Когда проездом был в Казани, решил узнать в Татарской республиканской библиотеке об участи «Крестьян о писателях». На его запрос девушка-татарка минут через десять принесла из хранилища дорогую для Адриана Митрофановича книгу в суперобложке желто-коричнево-зеленого цвета с групповым портретом коммунаров-критиков. Осмотрев полудикарский облик посетителя, девушка с удивлением спросила:

– Уж не вы ли автор этой книги?

 – Да уж это в самом деле я. Неужели книга не изъята?

 – Нет, но на руки выдавать не разрешено.

Адриан Митрофанович ушел из библиотеки с проснувшейся в нем надеждой, с приливом былого энтузиазма: «Не всё еще потеряно!».

Последним огромным счастьем после шестилетней каторги были светлые надежды, живительный прилив духовных сил от мысли, что  «ждут его в слободе Казацкой рукописи отзывов о классиках русской и зарубежной литературы с его исследовательскими очерками о духовном мире  крестьян-коммунаров, о перерождении его в ходе многолетнего влияния высокохудожественной и мудрой мысли писателей-классиков…».

Он считал, что единственным средством для духовного возрождения станет издание второй книги «Крестьян», так как знал – к просветительской работе его не подпустят.

Встреча с сестрой Екатериной подробно описывается в повести «О чём рассказал архив» и, когда читаешь диалог между братом и сестрой по поводу имущества Адриана Митрофановича, то становится не по себе. Конечно, была война, обстрелы и бомбёжка. Отъезд жены, Марии, внезапный, быстрый случайно – удачный. Рукописи, библиотека и прочее – это чуть ли не два здоровущих сундука и ещё сверху. Куда их?..

Но, сестра Адриана Митрофановича, боясь гнева брата, который по молодости бывал крут, приготовилась отвечать. Справкой запаслась. Теперь она хранится в архиве Топорова.

«…Сестра подала брату небольшую с неровно оборванными краями бумажку:

«Казацкий с/с, Ст. Оск. р-н, Курской обл. 18/УШ – 43 г.

С П Р А В К А

Дана Топоровой Марии Игнатьевне в том, что в период временной оккупации немецко-фашистскими захватчиками сл. Казацкой у её немцами были забраны следующие вещи:

  1. Полная библиотека – 1350 томов.
  2. Скрипка.
  3. Комод.
  4. Кровать, посуда, мебель, постельная принадлежность, фотоаппарат.

Что и удостоверяет Казацкий с/с.

Председатель – подпись.

Секретарь – подпись.

Печать».

На самом деле фашисты взяли немного, всего-то один-два раза заглянули – взяли только скрипку, фотоаппарат да роскошно изданные книги Гёте и ноты Вагнера.

Об остальном: книгах, вещах позаботился  «радетель» Екатерины Митрофановны со своими дружками. Среди дружков был такой Борис Иванович Чунихин, который много позже рассказал Топорову, что немцы, колхоз не разогнали, но назвав его общиной, заставили его вести учёт трудодней. А как без бумаги это делать. Притащил, нынешний теперь секретарь, толстые стопы листов, испечатанных на одной стороне. На обратной, чистой их стороне и писал  Чунихин свои отчёты.

-…Жена моя училась в гимназии, корила меня: «Что ты, Борис, делаешь! Это же ценные литературные труды, а ты их изводишь!» – А что я сделаю? Капут мне иначе!.. Так и истребил все ваши сочинения… За два года – полностью…

А ещё сестра добавила,

-…Да и время было тяжелое, голодное.

Помог и «радетель». Невдомек было Дягилевой, что признайся она честно о продаже или обмене на продукты вещей, то посмеялся бы брат над её страхами и сказал бы:

«Да чёрт с ними! Что я не понимаю!».

По-другому думала Екатерина Митрофановна о книгах и рукописях: за них, дескать, никто не взыщет. Не противилась: пущай берут, для дела, для «обчества». И в непростительном своём заблуждении пребывала до прихода брата, до яростного его допроса.

Оробев, решилась на спасительную ложь.

 – Что же вы не могли спрятать ничего? – грозно спросил Адриан Митрофанович.

 – Так вот же, как Игнатьевна повелела, зарыла за хлевушкой нашей. Возьми … в сохранности всё.

Она достала из настенного шкафчика и передала брату его пенсионные документы и книгу «Крестьяне о писателях». Попозже Топоров обнаружил в книге несколько небольших (тетрадных) полуистлевших листочков, исписанных мелко и быстро его почерком.

К счастью, всё мало пострадало от своего временного погребения.

 – И это всё?

 – Всё, Андреян.

 – Что же думала, Мария? Ничего не наказала про остальное?

 – Милай ты мой! Таку пропасть захоронить?! А творилось что! Хорошо Белоусы не бросили.

И тут была рождена жестокая, неправедная ложь:

 – Про дела твои книжные спросила Игнатьевну. Рукой из дверей махнула да крикнула: «А, черт с ними! Кому нужны?!».

Сестра солгала – Адриан поверил. Екатерина Митрофановна не больно тревожилась, что пропали книги и рукописные листы: она была неграмотна и до отупения подавлена покойником-мужем. Но собственнические инстинкты сохранились в ней в первозданном стойленском виде.

А Топоров в слепом гневе забыл, что 17-летняя, из зажиточной барнаульской семьи, девушка, увлёкшись его «народолюбием», бросила гимназию и в 1915 году отправилась с ним в глухое село Верх-Жилино, а потом в коммуну «Майское утро». Что была она там, по сути, соавтором его уникального труда, его секретарём, машинисткой, фотографом. Что в кругу коммунаров была их первой медсестрой, акушеркой, артисткой народного театра, учительницей рисования и пения, наконец, первым и главным цветоводом коммуны! Да разве могла сказать она приписанные ей слова?!

К сожалению, надолго поверил наговору Адриан Митрофанович.

Так слепой гнев его обратился после неправедного свидетельства сестры на самого близкого и верного ему человека…

Временно пожил Адриан Митрофанович у сестры, а потом перебрался в родное село Стойло к младшему брату Тимофею. Документы пенсионные, которые сестра закопала, помогли: учителю – пенсионеру стали выплачивать пособие, зачислили на промтоварное и продуктовое снабжение, а это 8 килограмм ржаного хлеба, ведро картофеля в месяц. Иной раз получал коробку спичек, байковые портянки…

Топоров понемногу из всего даже подкапливал, сухари, картофель. Пятнадцатилетний племянник, болевший туберкулёзом кости и на войну не попавший, обладал красивым голосом и тонким слухом.  Хорошо играл на балалайке, и селяне звали его поиграть то на вечеринки, то на свадьбы. Вот Адриан Митрофанович и создал «ансамбль» вдвоём с Павлом, а для этого выменял скопленные продукты на вполне приличную скрипку.  Скрипка стала кормилицей. Теперь приглашали чаще. Играли и в День Победы над фашистской Германией. Душа немного отошла и нашла отдых после стольких лет мучений.

***Здесь, кстати, к месту будет рассказать о скрипке, которая появилась у Адриана Митрофановича по окончанию войны и воссоединению, наконец-то семьи Топоровых.

«ЛЕГЕНДА О СКРИПКЕ АМАТИ».

В архиве А. М. Топорова есть фотография с подписью:

«… Но в сердце не скудеет нежность», где А. М. Топоров со скрипкой Амати.

Скрипка эта не общественная, не музейный экспонат, а собственность Адриана Митрофановича Топорова с 1946 года.

История о скрипке, рассказанная в книге я передаю в сокращённом виде, так как многое написано из семейной переписки родных Топорова.

Младший сын Герман написал письмо матери из Москвы 8 февраля 1946 года, в котором просил простить отца за ту вспышку гнева, о которой описано выше. Он написал, что,

«…Отец действительно раздавлен случившимся. Но ведь ему всего лишь 54 года. Силы и дух его, как ты знаешь, неукротимы и неистощимы. Но без нас, а точнее без тебя, отцу не встать на ноги. Сейчас он разменивает жизнь на мелочи. Я отчетливо понял это, побывав дома…

Если можно что-то сделать для него, сделай, но только в первое время через меня или Юрия… ».

Мать ответила 5 марта 1946 года из Вены и в частности написала,

– Мне удалось кое-что сделать практически. И, наверное, гораздо более важное удастся сделать еще. Дело вот в чем. Вена – чудный город. Сколько в ней всякого богатства! И многое брошено без какого-либо призора. Это перед приходом наших разные влиятельные господа бежали на Запад, оставив свои дворцы и их обстановку.

Кое-что из брошенного или даром, или за небольшие деньги попадает к нашим штабным. Я сделала один важный заказ – ДЛЯ НЕГО! Если получится – сообщу».

Из письма старшего сына Юрия брату Герману 27 мая 1946 года Крымок Житомирской области,

– Герка!

Ну, а самое главное: ты должен немедленно приехать ко мне, ждут важные сюрпризы. Пока только намекну. Перед демобилизацией меня разыскали в Берлине сослуживцы матери и привезли от нее кое-что ДЛЯ ОТЦА! Видел бы ты это «кое-что»! Не проси – не скажу: быстрее приедешь. Ведь у тебя скоро каникулы…»

Летом 1946 года братья встретились. Юрий, старший брат, офицер демобилизованный в Берлине и младший, Герман, студент 4-го курса Московского института инженеров транспорта (тоже фронтовик).

С превеликой осторожностью, как спящего ребенка, Юрий вынес из смежной комнаты продолговатый клинообразный футляр и бережно опустил его на стол.

 – Скрипка?!

 – Скрипка, из Вены. В Вене не может быть плохих скрипок. Изъяли из дворца какого-то вельможи. Это – заказ матери и подарок ей от сослуживцев за её добрые дела…

Открыли футляр. Казалось, что инструмент еще не доработан. Но рука по нему скользила с прохладной легкостью. Лак был тонок, прозрачен и прочен, а струны, если их тронуть, звучали глуховато…

Из письма отца сыну Герману село Стойло 16 сентября 1946 года

«…Если Юрий скрипку приобрел для меня, то спасибо ему за нее. Хотелось бы поскорее взглянуть на это заграничное диво. Посмотри внутрь: там может быть надпись латинскими буквами – скрипкой какого мастера она является…

Приезжай ко мне 7-8 ноября дня на 2-3. Больше всего я жду скрипку…»

Адриан Митрофанович показался сыну не таким подавленным и потускневшим, как в первый приезд. А подарки и вовсе развеселили его. Слезы на этот раз были слезами радости…

Пока что продолжалась семейная игра:

 – Ангел-спаситель! Архиархангел! – это Адриан Митрофанович все перекладывал подарки с одного места на другое. – И это он все?! Как сумел?

 – Он… он… Офицер все же, начальник связи полка… Свой вестовой.

Но вот отец готов для предстоящего священнодействия.

 – А ну, что ты такое есть, красавица? – это к вытащенной из футляра скрипке. – Странная ты с виду. Но ежели ты инструмент, внутри должен быть фамильный знак. Посмотри, сынок.

 – Надпись есть, но неясная. А буквы латинские.

 – Дай сюда, дай! – заволновался отец, сблизил со стеклами очков прорези на деке, как-то удачно повернул их к свету и застыл, обомлел; вибрирующим голосом выдохнул,

– Сын… АМАТИ!!! АМАТИ!!! Садись!

И вот рядом на кровати уложены две скрипки: маленькая, изящная прежняя и непривычно громоздкая по сравнению с ней загадочная закордонная гостья.

Отец заиграл сначала на старой привычной для него скрипке. Непринужденно и чисто, но как-то слабенько разлились по комнатушке певучие такты второго танца Брамса…

 – Хороша, послушна, но робость какая-то в тоне у неё. Без глубины!.. Нуте-с!

То, что последовало за этим, смахивало на голос просыпающегося в зоопарке зверя. Маэстро от изумления едва не выронил скрипку. Попробовал еще. Инструмент исторг что-то шершавое и скрипучее…

 – Чёрт в тебя влез, что-ли?! – уставился на скрипку Адриан Митрофанович. – Этакого я за всю жизнь не слыхивал…

Сын тоже с недоумением пожал плечами…

На следующий день он рано утром отправился в город, поискать старых знакомых. Отец встал еще раньше и, склонившись над заграничной скрипкой, тщательно изучал каждый сантиметр ее поверхности: нет ли повреждения, трещинки, сырости…

Сын вернулся нескоро. Когда он вошел в хату, отец сидел на измятой кровати с опущенным к полу смычком и неподвижно смотрел на лежащую рядом на подушке скрипку Амати.

«Как не везет ему», – подумал сын…

 – Ге – е – ма! – позвал отец каким-то странным, протяжным голосом.

– ГЕ– Е – МА!!! ЧУ-У-ДО!!

Глаза у него заслезились, но лицо было просветленным и умильным:

 – СЛУ-У-ШАЙ!!!

Он заиграл. Сыну показалось, что всё в хате – потолок, стены, – стало раздвигаться. Могучий, глубокий и в то же время серебристо чистый и нежный звук заполнил и распирал комнату.

Это было действительно чудо, до неестественности усиленное контрастом ожидаемого и прозвучавшего так ошеломляюще.

Адриан Митрофанович не смог от волнения закончить мелодию. Звук резко оборвался.

 – Что с ней случилось?

 – Не с ней, а со мной, – упоенно заспешил отец. – У неё нрав, как у мустанга. Я привык на своей скрипочке легко прикасаться к струнам. А эта такого не позволяет. Ей нужны железная твердость и сила в пальцах. Только тогда она отдает свой настоящий звук. Сын! Это чудо! ЭТО НАСТОЯЩИЙ АМАТИ!!

… Сын, Герман, снова уедет в Москву и напишет оттуда матери и старшему брату о том, что «история со скрипкой Амати, может быть, станет для отца тем светлым душевным потрясением, которое поможет ему трезво разобраться в порожденной войной семейной трагедии…»

Так оно и случилось, но только чуть позже, когда сыновья в письмах отцу рассказали ему всю правду о произошедшем тогда в его доме и о заглавной роли в этой истории их матери – Марии Игнатьевны, а также сестры Адриана Митрофановича…

И… в 1949 году, примирившиеся Адриан Митрофанович и Мария Игнатьевна, поселились в семье старшего сына Юрия, назначенного перед этим на должность главного инженера Николаевской городской телефонной сети. Были проблемы с пропиской, но, в конце концов, и этот вопрос с постоянной пропиской, благодаря добрым людям, был разрешён.

Самое же главное, спустя десять лет после переезда в Николаев, Адриан Митрофанович получил вот такое свидетельство:

«Р С Ф С Р

Верховный Суд

16 декабря 1958 года

 №45-8кс-51

Москва, К-12, ул.

Куйбышева, д. 3/7

С П Р А В К А

Выдана в том, что приговор Свердловского областного суда от 29 октября 1937 года, которым Топоров Адриан Митрофанович, 1891 года рождения, работавший учителем школы № 5 в гор. Раменское Московской области, был осужден по ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР от 9 декабря 1958 года отменен с прекращением дела за недоказанностью предъявленного ему обвинения.

Заместитель председателя

Верховного Суда РСФСР В. Крюков».

Тем самым началось «…обретение подрезанных в 1937 году крыльев, продолжение главной жизненной легенды…».

 

/продолжение следует/

 

Алтаич, село Алтайское

19 декабря 2017 год

АДРИАН ТОПОРОВ. ЧАСТЬ I (продолжение 3): 4 комментария

  1. Доброго дня Виктор Валентинович! Как радует, что у этой истории хороший конец! Хочется надеяться, что и к нам придет светлая полоса.

  2. Приветствую, Нина! И опять ещё не конец, хотя хорошее появилось. Но, увы, далеко не конец, так как, если бы я писал только о самом человеке, то можно было бы закругляться на следующей главе. Она будет. Но, ведь есть ещё книга!!!

  3. Тогда, ждём продолжения, Виктор Валентинович!

  4. Будет обязательно. Неужели надоело читать? Я вроде не часто выдаю главы…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://www.3.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif